Мария КОСОВСКАЯ. Рассказы


Косовская Мария Геннадьевна родилась в 1979 г. в Москве, детство провела в городе Веневе Тульской области. Первое образование — Московский государственный горный университет, Магистр горного дела. Второе — Литературный институт им. А. М. Горького, заочное отделение, семинар Орлова Владимира Викторовича и Михайлова Александра Александровича. Работает менеджером по аренде яхт.

Посещала творческую мастерскую «Повести Белкина» под руководством Антонова Алексея Константиновича.

Публиковалась в студенческом альманахе Лит. института «Тверской бульвар», в журналах «Литературная учеба», «Волга», «Кольцо “А”» и др., в интернет-журналах: «ТЕКСТ. express», «Сетевая словесность», «Чего хочет автор», журнал «Пролог», «ЛитПром» и др.

Живет в Москве.

Нити

«Юрик совсем на тройки скатился. Последний класс. Куда он со своими оценками поступит? Почему ему плевать на будущее? Я в его возрасте не такая была. К чему-то стремилась. У него это началось, как мы с Гошей расстались. Интересно, какой бы он был…».

Загорелся и замигал на светофоре зеленый. Вика осторожно перешагнула снежную слякоть у бордюра и ступила узконосым замшевым сапожком на проезжую часть.

Думая о сыне, Вика ощущала тревогу, от которой вставал в горле острый ком. Это было неприятно, и Вика переключилась на другое. «После парикмахерской зайти на почту. Продуктов купить. Черт, список на столе оставила. Творог не забыть, завтра сырников сделать. Пилку электрическую для натоптышей. Стара я уже на каблуках ходить».

Она смотрела под ноги, обходя серую клейковатую жижу и увиливая от столкновения со встречными пешеходами. Слева завизжала женщина. Вика оглянулась. На нее неслась серебристая машина с хищно расставленными фарами, между которыми блеснул перечеркнутый логотип. Вика увидела вытянутое в безмолвном крике лицо водителя. «Не старше Юрика», - подумала она. Удар подбросил ее, перевернул, швырнул на капот и выкинул под колеса. Водитель затормозил, но машину протащило еще несколько метров, увлекая колесами мертвое уже тело.

Вика стояла на другой стороне дороги рядом со светофором и смотрела на сбитую женщину. Тело было изуродовано: голова вывернулась назад, лицо залито кровью, руки, раскинутые в стороны, похожи на крылья. С одной из ног слетел сапог. Вика недавно купила себе такие же, замшевые с острыми носами, на тонких высоких каблуках. Как такой узкий сапог мог слететь с ноги?Вика посмотрела на лицо мертвой женщины и брезгливо отвела взгляд. Стало жаль ее, только что была жива, и, наверное, даже не думала, что все закончится. «Интересно, что станет с телом?» - подумала Вика.

Кто-то кричал: «Вызовите скорую! Скорую, срочно!». Кто-то уже вызывал. Водитель - белобрысый ушастый парень с бледным лицом, вышел из машины и смотрел на мертвую женщину. Его застывшая фигура показалась Вике мертвее лежащего на асфальте тела, которое в силу своей неестественности будто лишалось всего человеческого и переходило в класс вещей. Водитель шептал: «Это неправда! Не может быть! Господи, что же я натворил? Не может быть, неправда», - но губы его почему-то не шевелились.

Приехала скорая и полиция. Водителя увели в полицейскую машину. Вика хотела было последовать за ним, но мертвое тело казалось интереснее. Какое-то непонятное любопытство приковывало ее к трупу неизвестной женщины. Тело неловко укладывали на носилки, грузили в скорую, везли, накрытое салатовой простыней, по вечерним пробкам. Вика видела все из салона скорой и как бы сверху, одновременно снаружи и изнутри. Все было в легкой дымке, будто где-то пожар, и дымом заволокло воздух. Но запаха не было. И Вика не могла понять, снится ей сон или все взаправду.

Вика проснулась раньше будильника. Или будильник не звонил? Она не могла вспомнить, какой сегодня день, выходной или рабочий. Посмотрела на календарь в часах. Четверг двадцать четвертое ноября. Рабочий.

Вика вскочила и поняла, что чувствует себя непривычно. В каждом движении, в каждой мысли были легкость и чистота, кристальная ясность в окружающих предметах. Вика будто трогала их взглядом. Постельное бирюзовое белье лежало крупными выпуклыми складками, дверца шкафа казалась рельефной под слоем лака: древесные линии жизни и янтарная глубина, переход из темно-коричневого в светло-серый. Репродукция Матисса светилась: танцовщицы будто выдвинулись из полотна, мускулы их красных тел переливались, доставляя телесную радость Вике, будто это она сама несется в хороводе на зеленом лугу посреди синего неба. Даже пыль на мебели была чем-то удивительным: бархатистая, ощутимо-мягкая.

За окном над крышами начиналась мистерия, всходило Солнце. Ширилась оранжево-пурпурная линия рассвета, приоткрывая завесу в иной мир, из которого уже выглядывало красное остекленевшее со сна око. Вика засмотрелась, чувствуя себя не столько зрителем, сколько частью всего.

Наконец она оглядела себя. Одетая в ночную рубашку, она выглядела как обычно, но тела не чувствовала. Не было привычных тянущих по утрам ощущений, от которых с возрастом все сложней избавляться: не болела поясница, не ныл низ живота, в голове не пульсировал отдаленно нерв. Тела будто не было. Совсем как в молодости, когда она этого еще не ценила. Теперь Вика понимала, какое счастье – тело не ощущать, не чувствовать постоянно его ноющей боли.

«Может я была в каком-то удивительном спа, из которого вышла обновлённой и легкой?» - подумала она.

Вика улыбнулась и открыла дверь ванной. Хотелось посмотреть на свое лицо, может быть и оно каким-то чудесным образом изменилось после процедуры, про которую Вика не помнила. Краем глаза она заметила на краю стиральной машинки синий стакан с зубными щетками, показалось, что задела его локтем. Вика дернулась, чтобы поймать, но стакан стоял на месте. «Странно», - она подошла к раковине,посмотрела в перламутровое зеркало. В нем отражались кафельные стены ванной комнаты, полосатая шторка из Икеи, дверь. Вики не было. Она поднесла к зеркалу руку и помахала. Отражения не было. Вика потрогала свое лицо, все было ощутимо: нос, лоб, щеки. А в зеркале пустота. Вика попробовала включить воду, взялась за кран, но пальцы прошли сквозь металл и встретились друг с другом. Вика попыталась еще раз, но рука снова прошла насквозь. В ужасе Вика хваталась за все предметы: зубные щетка, раковина, крем, ополаскиватель для рта – ничего из этого больше не являлось материальным.

В ванную зашла бывшая свекровь. Откуда она?

- Зеркало надо занавешивать, когда покойник, - раздраженно сказала она кому-то. Вику она не заметила, и тянулась, пытаясь зацепить наволочкой край зеркала сверху. - Да, Господи ты боже мой, - выругалась она.

Вика вышла из ванной. На кухне сидели Юрик и его отец. Позы были напряженными, будто что-то давило на них.

- Что будешь делать, сын?

- Не знаю, - Юрик пожал плечами.

- Гошенька, пойди помоги мне, - раздался из ванной голос свекрови.

Юрик остался один. Худые подростковые плечи его были опущены, он сидел ссутулившись, низко опустив голову. Вика подошла и обняла сына. «Почему я ничего не чувствую. Абсолютно ничего. Я - урод. Моральный урод. Пластиковый, как пакет. И все как будто нереальное. Может, она просто уехала. Сейчас откроется дверь, войдет и скажет: «Снусмумрик, чего сидишь? В школу опаздываешь».

Вика поняла, что слышит мысли сына.

- Снусмумрик, - ласково позвала она. Он не откликнулся, даже не обернулся. - Я здесь, я не уехала! – она погладила его по голове, но он не обратил внимание. Какая-то страшная догадка зашевелилась в ней неприятным холодным беспокойством.

Вошел отец Юрика.

- Ну что сын, надо решить, когда переедешь.

- Не собираюсь никуда переезжать, - тихо, враждебно сказал Юрик.

- И что, будешь один жить? – Георгий испытующе посмотрел на сына. – Ты пока несовершеннолетний. И я не могу позволить …

- Ты потерял право позволять, когда развелся с мамой.

- Зачем ты так?

- Как?

- Ты не знаешь, что такое, жить с женщиной, которая всегда несчастна.

- Она не была несчастной.

- Ты не знаешь ее как я.

В Вике поднялось почти забытое, но хорошо знакомое, как вкус овсянки, чувство, которое она испытывала к бывшему мужу. Жалость и презрение, которые, поворачиваясь разными сторонами, то умиляли, то раздражали Вику. Она так четко ощутила сейчас эту двусторонность чувства, из которого лепилась ее любовь.

Вика всмотрелась в бывшего мужа. Что такого он знал о ней, чего она не знала сама?

Она попыталась прочитать его мысли, но вместо этого почему-то перенеслась в прошлое. Воспоминания казались живыми, будто она снова переживала их.

Они сидели на кухне по разные стороны стола и старались не смотреть друг на друга. Вика бессмысленно водила пальцем по столешнице и наблюдала, как расплываются от слез, застилавших глаза, древесные линии жизни. Она мучительно обдумывала все снова и снова, пытаясь найти выход из капкана, в который они оба попали, выход, от которого не будет больно. Она посмотрела на мужа. Он сидел растерянный и ошеломленный.

- Я не вижу способа, как мы могли бы склеить все, - устало сказала Вика. - Я больше не могу так. Я хочу развода.

- Хорошо. Давай разводиться.

Вика посмотрела на него испуганно, лицо ее сморщилось, потекли слезы. Несмотря ни на что, она все же надеялась, что он станет умолять, поклянется, что любит только ее. Ей хотелось от него признания, что она – смысл его жизни. Но он в этот момент (и сейчас, вспоминая, Вика ясно поняла это) взвешивал на внутренних весах детей: пятилетнего Юрика, который через год-два пойдет в школу и нерожденную еще Олю, которой была уже беременна его любовница. Если бы на этих весах оказался вместе с Юриком второй ребенок, их семья перевесила бы, и муж остался. А так выходило, что он больше нужен там.

Вглядываясь в свое прошлое, Вика видела, что логика мужа была менее эгоистичной, чем ее. Глупо было требовать от него какого-то особого отношения, другой любви кроме той житейской заботы, которую он мог дать ей как матери своего ребенка. Ему тоже больно было расставаться, не так, конечно,как ей, когда казалось, что отрываешь часть себя, но все же. Она увидела в муже того растерянного мальчика, которого одновременно презирала и любила, мальчика, который старается измерить мир линейкой, подвести статистическую основу под хаотические события мира, чтобы упорядочить его. Этот мальчик боялся женщин, как проявления непостижимого хаоса, не поддающегося линейке. Поэтому он всегда в конечном итоге отдалялся от женщины, боясь чего-то непредвиденного и абсурдного, как, например, ее аборт. А она, что сделала она, чтобы помочь ему разобраться? Ничего. Она только подтвердила его опасения, только доказала его страхи. Вике стало так горько от того, что она не смогла понять мужа. А сына? Понимала ли она Юрика когда-нибудь?

Вика оказалась рядом с Юриком. Он сидел в своей комнате и играл в приставку. Вика посмотрела на экран. В игре кто-то бегал вокруг деревянного дома, огороженного низким забором. На него время от времени кособоко шли зомби: мужчины с отвалившейся челюстью или однорукие женщины с одинаковыми лицами. Юрик стрелял по ним из винтовки, прицеливаясь в голову. “На тебе, тварь! На!” – комментировал он. Если кому-то из них удавалось приблизиться, в руке у Юрика появлялся топорик, которым он с хрустом бил по голове зомби. Красные брызги летели в разные стороны. Юрик командовал: “Сдохни, сдохни, я сказал!”

Картинка вдруг стала мигать, откуда-то сбоку полезли зомби. Все погасло, сменившись заставкой «Game over».

- Блядь! – выругался Юрик и бросил джойстик на пол.

- Сынок, зачем так ругаться? – укорила его Вика, но он не обратил внимания.

И вдруг заплакал. Тело его вытянулось, кулаки сжались. Юрик застонал. Вика почувствовала, как напряглись мускулы в его теле, будто их свело судорогой.

- Сынок, Юрик! Ну что ты? Тихо, тихо. Снусмумрик мой! - она обняла его, прижала к себе, испытывая любовь, от которой заболело сердце. Хотелось накрыть его собой, как в детстве, когда маленькое тельце можно было спрятать от мира одной рукой.

Юрик упал на бок, поджав к груди ноги и лежал неподвижно в позе эмбриона. Из глаз лились слезы. Он рыдал, вздрагивая худым телом.

- Мамочка, мама. Как я без тебя?

- Я здесь. Рядом. Тихо, тихо, мальчик мой, мой Снусмумрик. Я люблю тебя. Я с тобой.

Казалось, это подействовало. Юрик понемногу успокаивался. Теперь он просто лежал, уже не плача, а только всматриваясь внутрь себя в поисках ответа на обычный для всех людей, переживающих горе, вопрос. «За что?»

В заднем кармане его джинсов завибрировал телефон. Он достал его и провел по экрану пальцем.

«Завтра появишься? Будет тест по русскому, предварительный перед ЕГЭ», – было в сообщении от Лары.

«Нет», - ответил он.

«Тебе наверно херово, но мы тут все мысленно с тобой. Держись»

«Идите нахер», - набрал он, но не отослал, а положил телефон рядом с собой на край дивана.

Вика вслушалась в его мысленный обрывочный монолог.

«Блядь, еще этот ЕГЭ. Похуй. Какая разница. Все равно теперь идти работать. Урод... Ублюдок! Тварь! Его придушить надо. Повесить, посадить на электрический стул. Бля! Нахер. Нахер. Надо просто как-то пережить это!»

Юрик стал думать про школу, и в его мыслях появился образ девушки Лары. Вика уловила какое-то щемящее томление, связанное с ней.

Раздался телефонный звонок. Звонил домашний. Юрик нехотя встал и поднял трубку.

  • Алле!

  • Здравствуйте! Вы – Самойлов Юрий? Отец погибшей.

  • Сын.

  • Ой, простите. Я из морга. Сегодня будет судмедэкспертиза, а потом можно забрать тело. Когда вы планируете?

  • Судмедэкспертиза уже прошла?

  • Нет, вот-вот будет. Тело потом сразу забрать надо. А то придется опять в холодильник. Заберете сегодня?

  • Я… Не, не знаю. Этим не я занимаюсь. Жена отца.

  • А! Можете у нее уточнить и перезвонить мне по телефону. У вас определился?

  • Да.

  • Отличненько. Тогда жду.

Вика смотрела, как сын положил трубку и стал набирать с мобильного номер отца. Она лихорадочно сопоставляла услышанное: Юрик – сын погибшей, жена отца занимается мертвым телом. Тело матери Юрика. Чье тело? Ее?

Как только Вика подумала про свое тело, она оказалась в другом месте.

Грязная казенная комната, на стенах белая плитка в сколах и трещинах. В потолке зияют темные дыры от выпавших кусков штукатурки. Грязный пол. Несколько облезлых металлических кушеток. На двух лежали мертвые тела, похожие на восковых кукол. Вика всмотрелась в женское и с трудом узнала себя. Она была голая и как-то распухла. Тело лежало выгнутое влево, сильно вдавлен внутрь правый бок. Голова неестественно задрана.

«Какие уродливые мозоли», - подумала Вика, осматривая свои ступни. Между раздвинутых ног контрастно выделялись и притягивали внимание темные волосы на желтовато-белой коже. «Прикройте меня, - попросила неизвестно кого Вика. - Это же стыдно так лежать. Прикройте меня! Прикройте! Прикройте!» - просила она, чувствуя, что лишается сил, но не могла отвести взгляд. Она смотрела и беззвучно плакала.

В комнату вошли трое. Две женщины в белых халатах с отекшими бледными лицами, и выбритый до синевы мужчина в костюме и небрежно наброшенном на плечи халате.

- Что тут у нас, дэтэпешечка? – весело спросила женщина, натягивая перчатки. Она была выпивши, и часто встряхивала мелкими кудрями, откидывая назад челку.

- Мг, угу – пробубнил мужчина.

- Который. Так. Эта. Чей-то ее уже раздели.

- Я в акте про одежду потом напишу, - оправдывалась вторая, серьезная и молодая, стараясь держаться трезвой. - Чтобы товарища не задерживать.

- Зафиксировала?

- Конечно!

- Понятых еще долго ждать?

- Начинайте. Все ж понятно, - сказал мужчина, брезгливо озираясь.

- Ну окей. Тамарк, пиши. Наружный осмотр. Ага, про одежду, значит, напишешь. После снятия одежды обнаружено: труп женского пола, правильного телосложения, хорошего питания, длиной 167 см. Трупные пятна, расположенные на задней и боковой поверхностях туловища и конечностей, выражены слабо. На голове русые волосы длиной до 50 см. Лоб прямой, покатый кзади. В области лба многочисленные ссадины темно-красного цвета, в области левой надбровной дуги ссадина буро-красного цвета, брови густые светлорусые, правая щека в многочисленных кровоподтеках.

Женщина все говорила и говорила, но Вика не слушала. Она оглохла от ужаса. Тело, которое она лелеяла, о котором заботилась столько лет, оказалось ненужным куском мяса, изуродованным мешком потрохов. Она – живая, а тело – мертвое. Кто она теперь?

Неизвестность накатывала на нее волнами ужаса. Но еще больший страх Вика испытывала от того, что не помнила своей смерти.

- Можно не вскрывать, итак ясно. Смерть наступила в результате черепно-мозговой травмы и перелома позвоночника.

- Вскрывать надо, - равнодушно сказал мужчина.

- Ну надо так надо. В заключении что пишем? Сбила машина?

- Мг-угу, - подтвердил мужчина.

И Вика вспомнила. Вспомнила, как загорелся и замигал на светофоре зеленый свет. Как она осторожно перешагнула снежную слякоть у бордюра и ступила на проезжую часть. Как неслась на нее серебристая Вольво. Вспомнила лицо парня за рулем. Удар о капот. Кувырок в воздухе. Хруст костей. И как она, уже с другой стороны дороги, смотрит на мертвую изуродованную себя.

Это воспоминания захватили Вику с такой силой, будто она снова пережила их, но теперь находилась в ясном сознании, ощущая каждую сломанную косточку, разорванный мускул, содранный лоскут кожи. Боль казалась невыносима даже теперь, когда тела, чтобы чувствовать, у Вики не было. Она не могла больше вынести это, и сознание ее погасло.

Вика проснулась без звонка будильника. Какой сегодня день? Посмотрела на календарь в часах. Пятница 25 ноября.

Вика встала, зашла в ванную и увидела наволочку, накинутую на зеркало. Перед глазами пронеслось воспоминание: светофор, бордюр, вольво, лицо, удар и боль, БОЛЬ! БОЛЬ! БОЛЬ! БОЛЬ! БОЛЬ! БОЛЬ!

«Нет!!!» – она обхватила голову и зажмурилась, стараясь заставить себя не думать об этом, забыть. Но с закрытыми глазами картинки становились еще ярче. Она осмотрелась в поисках зацепки, которая отвлечет и вытянет из воспоминаний. Апельсин. На краю раковины лежал апельсин. Он поразил Вику своим насыщенным оранжево-красным цветом, ноздреватой влажной поверхностью и необычайно-притягательным ароматом. При жизни Вика никогда не думала, что можно так сильно захотеть апельсин. Вика представила, как подносит к носу и вдыхает запах пористой кожуры. Рука прошла сквозь оранжевую поверхность. Вика вспомнила, что бесплотна. Это было непривычно. Она наклонилась, чтобы вдохнуть запах, и вдруг вспомнила, что на лобовом стекле, под зеркалом серебристой Вольво болтался ароматизатор – круглый оранжевый апельсин. Он раскачивался и подмигивал нарисованным глазом. Под ним было лицо водителя, вытянутое и испуганное. Его глаза расширялись от ужаса, и затягивали Вику, как две темные страшные воронки.

Его звали Макар. Вика прочла это в мыслях его матери, с которой он жил в однокомнатной квартире в хрущевке на втором этаже. Вика видела заросший липами двор, дом с высоты птичьего полета, стаю ворон, которая кружила над мусорными баками, и убогую аккуратную обстановку квартиры. Лишившись тела, Вика могла наблюдать пространство одновременно с разных сторон.

Макар сидел на диване в комнате и листал в телефоне ленту фейсбука. Это был обычный молодой человек, на три года старше Юрика. Мысли Макара, придавленные отчаянием, устало крутились вокруг суда, института и несчастного случая. Он будто старался вызвать у себя чувство вины, желая мысленно наказать себя за смерть неизвестной и, в общем-то, безразличной ему женщины. Его подсознание услужливо прятало воспоминания, и уже трудно было восстановить последовательность событий. Лишь несколько стоп-кадров застряли в уме: ее удивленное лицо, удар и подлетевшее вверх тело, запрокинутая голова и нога без ботинка. Эти кадры пугали, и Макару хотелось поскорее вычеркнуть их из памяти.

Вика тоже не хотела смотреть эти мысли в голове Макара, боялась, что они затянут ее в переживание смерти. Она переместилась на кухню, где мать Макара, женщина пятидесяти девяти лет, полноватая, растрепанная, с напряженным скорбным лицом, что-то готовила, стоя у плиты. Она думала о сыне, которого скорее всего посадят на пять или семь лет. Доживет ли она? И что будет с ним там, с ее домашним мальчиком, который привык к паровым котлетам. Она растила его одна, для себя, как отраду и смысл жизни, опору на старости лет. И вот вырастила. «Надо продать квартиру и дать взятку в суде, - думала она. - Но адвокат сказал, не поможет, много свидетелей, что он ехал на красный свет. Боже мой, боже мой!» Вика почувствовала, как в груди у женщины сдавило, как перехватило дыхание. Женщина несколько раз икнула, хватая ртом воздух, села на стул и потянулась к пачке таблеток. Вике стало жаль ее, эту несчастною, одинокую бабу, родившую в сорок лет от случайной связи. У нее был только один родной человек, и теперь его посадят.

Вика увидела Макара и Юрика одновременно. Будто оба они были теперь ее сыновьями. «Как это тяжело, - думала она, - выносить, родить, воспитать. Сколько сил, сколько сил».

Она вспомнила, как шла босая, держась за большой живот, по пустому ночному коридору.

- Помогите, рожаю! –гулко звала Вика кого-нибудь.

Из ординаторской выглянула угрюмая медсестра.

- Куда поперлась? Иди в палату, сейчас доктора позову.

- Мне в родильное надо.

- Доктор скажет, тогда пойдешь. Возвращайся в палату.

Вика ощутила, как хлынуло по ногам теплым.

- Твою ж мать, - повеселела медсестра. – Ладно, пойдем в родильное.

В родильном Вика оказалась одна. За окном была ночь. Падали крупные хлопья снега в свете фонаря. Между схватками Вика так ясно и четко ощущала все вокруг себя, почти точно так же, как теперь, после смерти. Она чувствовала спящий город, и самое себя, как пространство, через которое приходит в мир ребенок. А потом накатывала новая волна схватки, и сметала болью всякое понимание и осознание себя. Неумолимость накатывающих волн обескураживала Вику. С ней происходило нечто, что невозможно было ни контролировать, ни остановить. Это свершалось независимо от ее воли. Следствие неумолимо следовало за причиной, как эта боль, которая растворяла сознание, оставляя только ужас и желание спрятаться от света, несущего эту боль. А потом лицо сына. Маленькое, сморщенное, скопированное с ее лица. Эти серьезные умные глаза. Вике казалось, что он все понимает. Она увидела такую надежду и страх в глазах сына, что все внутри нее устремилось к беззащитному существу, которое безраздельно, невыносимо ее любит, надеется на нее. Такое доверие нельзя обмануть. Это сильнее всего другого, сильнее любви к мужчине, сильнее любви к себе. За это все прощаешь, даже неумолимую причинно-следственную связь.

Вика вынырнула из воспоминая оглушенная. Как она могла это забыть? Самое сильное переживание ее жизни. «Наверное, сейчас я могла бы вспомнить свое собственное рождение, - подумала Вика, и тут же уловила отголосок такой боли и ужаса, что поспешила отвернуться от воспоминания. Откуда-то Вика знала, что оно неизбежно ее настигнет. Но сейчас еще была возможность сбежать.

Вике хотелось вернуться к Юрику. Теперь, когда она вспомнила момент его рождения и тот взгляд, которым он посмотрел на нее впервые, сердце ее мучительно и сладко заныло, стремясь к сыну. Но было что-то другое, другая боль, непонятная, которая удерживала ее здесь, притягивая к Макару. Нечто тревожившее, тягостное, что требовало разгадки. Вика почувствовала, что связана с Макаром нитью, которую, казалось, можно явственно ощутить. Она сконцентрировалась и пошла за ней.

Она оказалась в комнате. Рядом стояла молодая медсестра и протягивала стопку белья.

- Переодевайтесь и пойдемте. Доктор уже в операционной.

В комнате, где ее ждали, было холодно. Вика, одетая только в одноразовый медицинский халат, мерзла.

- Ложитесь, - девушка показала на кушетку с гинекологическими подставками для ног.

В комнате было двое мужчин и еще одна женщина. Никто не смотрел на Вику. Она влезла на кушетку, но стыдилась раздвинуть ноги.

- Кладите сюда, - попросила ее медсестра, показывая на подставки. Вика положила. Руку ее перетянули жгутом, над ней нависло доброе мужское лицо:

- Считай от десяти в обратном порядке.

- Десять, девять, восемь, семь, шесть, пять…

- Она уснула. Можно начинать.

Вика смотрела со стороны на свое молодое, двадцатилетнее тело. Хирург выскребал кровавую кашицу у нее между ног. Взгляд Вики приковало к красной трещине. Там внутри было что-то живое, что испытывало боль и ужас, безграничные как Вселенная. И вдруг это прекратилось. Вика почувствовала душу нерожденного ребенка, которая словно бабочка, устремилась на свет медицинской лампы, и исчезла. Вика не могла последовать за ней, это было видение прошлого, которое она разглядела по связывающей ее с Макаром нити. Доктор тем временем взял длинные металлические щипцы, засунул их в Вику, внутри что-то еле слышно хрустнуло, но боли уже не было. Внутри был труп, вернее, остатки маленького трупа.

Понимание навалилось на Вику десятитонной тяжестью. Что-то придавливало ее к земле. «Если ад существует, - думала она, - я должна попасть в ад!» От этой мысли Вика стала проваливаться куда-то. Ее окружили неприятные хрюкающие звуки. Голоса, крики, стенания слышались со всех сторон. Было тесно, темно, что-то охало и копошилось, влажно дотрагиваясь до ног и лица. От отвращения Вика закричала, и стала карабкаться вверх. И все вокруг тоже стало карабкаться, какие-то холодные отвратительные сущности ползли и взбирались по ней. Ее затаптывали, толкали и били со всех сторон, и она тоже топтала и била. Это длилось долго. Вика потеряла понимание, куда лезет, где верх, где низ. У нее кончились силы, и она проваливалась глубже, глубже - в темный и беспросветный сон.

Она проснулась в своей постели и не могла понять, какой сегодня день. Было ощущение, что она вынырнула из сна, словно из бездны. Вика вспомнила, что мертва, и тут же подумала про своих сыновей.

В зале суда народа было мало. Юрик, его отец, свекровь Вики. Несколько незнакомых людей. Перед судьей, некрасивой полной женщиной с застывшим лицом, за столами напротив сидели две женщины помоложе с такими же равнодушными заспанными лицами: адвокат и прокурор. Мать Макара в первом ряду тихо плакала, закрываясь руками. Сам Макар сидел в клетке на широкой деревянной скамье, уперев локти в колени и обхватив голову . Вика приникла к нему, и ощутила, что он раздавлен. Он предчувствовал свою судьбу и старался смириться с тем, что его прежняя жизнь кончится, и начнется другая, пугающая и неизвестная.

Юрик, сидящий в другом конце зала, тоже был раздавлен. Его удерживала от апатии ненависть. Ему хотелось бороться, бить, рвать на куски убийцу своей матери. Он то и дело сдавливал челюсти и с силой сжимал кулаки.

Судья что-то читала. Вика не сразу это заметила, она металась между сыновьями, которым уже никак не могла помочь. «Дети мои, мальчики!» - шептала она, пытаясь обнять обоих. Душа ее, испытывая тоже, что и они, старалась внутри себя примирить их, но это не удавалось. Вика разрывалась от боли в центре самой себя, там, где раньше находилось сердце.

«Суд постановил признать вину подсудимого Тимофеева М.Н. по статье 264 пункт 3, в нарушении лицом, управляющим автомобилем, правил дорожного движения, повлекшим по неосторожности смерть человека...»

Голос судьи был необычно высоким для такой полной женщины: визгливый и назидательный. Вике хотелось, чтобы эта женщина замолчала, потому что она не знала и не понимала ничего в обстоятельствах этого дела. Вика видела, как убого ее правосудие, не имеющее ничего общего с той справедливостью, которую видела она сама.

Но судья продолжала:

«Причиной смерти потерпевшей Усачевой В.Т. явилась травма позвоночника в виде множественный переломов позвонков шейного и грудного отделов…»

Вика слушала и не соотносила это собой. Она только чувствовала в словах угрозу. Что-то важное решалось в судьбах ее детей, и она должна была повлиять на решение, облегчить, сгладить, смягчить острые углы их судеб. Она пыталась найти хоть какую-то возможность, зацепку, ниточку, на которую могла бы влиять.

Юрик и Макар были связаны между собой нитью сильного зловещего чувства, причиной которого была она. Такие же, менее насыщенные по цвету и эмоциям нити тянулись от Юрика к Викиной свекрови и отцу, а от Макара к его матери. Тонкие светящиеся провода, по которым в обе стороны бежало электричество, заряженные ионы эмоций. Или что-то другое, невидимое, но ощутимое Викой в ее посмертном состоянии. Тонкие, едва заметные нити связывали между собой остальных людей в зале. Вика поднялась над зданием суда, и увидела, что нити тянутся в разные стороны пространства, которое само сплетено из нитей, будто один большой клубок, смотанный чье-то огромной рукой. Вика посмотрела на свою руку, состоящую из живых переливающихся волокон. Нити из ее тела уходили в землю, в небо, за горизонт, переплетались с деревьями и травою. Все связано. Эта истина, которую Вика много раз слышала при жизни, теперь стала такой очевидной, невыносимой, обрекающей нести последствия всех своих дел, слов и мыслей. Нити хранили в себе все, и когда приходило время, они дергали, натягивались, принуждали что-то делать, думать и говорить. Даже теперь, когда Вика умерла, и ее нити разматывались, они вовсе не исчезали, а лишь распутывались, готовясь сплестись в новый узор.

Вика вернулась в зал суда. «… вышеизложенные обстоятельства, суд приговаривает Тимофеева М.Н. к наказанию в виде лишения свободы сроком на пять лет…».

У Вики в груди что-то лопнуло и зашипело, как от порвавшегося насосного шланга. Звук исходил отовсюду и в тоже время его издавала мать Макара, которая схватилась за сердце и и сдавленно хрипела.

- Нет! Нет! – шептала она.

… дополнительное наказание в виде лишения права управлять транспортным средством…

- Его нельзя наказывать! Он мой сын! Слышите?

… заявили гражданский иск о взыскании с подсудимого Тимофеева М.Н. денежных сумм в счет возмещения …

- Это я ему должна возместить! Слышите? Это я! Моя вина! Я во всем виновата! Я убила его!

Вика колотила в объемную спину судьи, обтянутую черной тканью, но та не прерывала чтение. Словно безжизненный механизм, она монотонно исполняла свою работу.

***

Прошло много времени. Вика не могла сказать, сколько именно. Дни перестали существовать. Оказалось, что смену дня и ночи, сна и бодрствования задает сердце, телесный часовой механизм. Если тела нет, ритм становится ненужным, второстепенным, существующим по привычке до тех пор, пока привычка не растворится вместе с иллюзиями о теле.

Вике почти ничего не осталось. Она пересмотрела свою прошлую жизнь и потеряла интерес к ней. Вика очень устала. Она сидела в кресле у себя дома.

На диване, лицом в потолок, лежал Юрик. Он еще тосковал по матери, и тоска заслоняла жизнь. Все тускнело, куда бы он не посмотрел. Вика плакала без слез, глядя на сына. Она не могла ни помочь, ни утешить. Не могла она ничего сделать и для Макара, который лежал теперь на нарах в камере и так же смотрел в потолок. Оба мальчика были так удивительно и мучительно похожи, что Вика перестала различать, кто из них кто.

Ее восприятие все более расширялось, смещалось и путалось. Она старалась не думать ни о чем, потому что малейшая мысль переносила ее в другое место и время, заставляя переживать что-то из прошлого, настоящего и, возможно, будущего. Вика выдохлась. Хотелось спрятаться куда-нибудь от новой реальности, в которой все накладывалось, путалось и слоилось. События следовали не одно за другим, а все вместе, связкой нитей, которые одновременно распутывались и запутывались сильней. Внимание Вики рассыпалось, сама она распылялась и расползалась на чувства, которые уже не имели смысла. Усилием воли она концентрировалась на сыне. Это Юрик или Макар? Она забыла. Но эта привязанность на некоторое время удерживала ее.

Когда она снова собрала свое расползающееся внимание, она увидела, что Юрик не один. Рядом с ним была девушка. Лара. Она сидела у Юрика на коленях и целовала его напряженное, сдержанное лицо.

- Я не могу, Ларик!

- Уже месяц прошел. Что же теперь, не любить друг друга? Надо жить. Я уверенна, твоя мама этого бы хотела.

Юрик размяк и позволил Ларе себя целовать.

Вика кинулась к нему, между ними. Это был ее мальчик. Она не могла потерять. По-крайней мере, не сейчас, когда он – единственное, что у нее осталось. Может быть позже, когда сознание окончательно перестанет существовать.

Но призрачное тело Вики не могло разделить любовников. Ни Юрик, ни Лара ее не заметили. Они продолжали делать то, для чего создала их природа. И Вика невольно стала с ними единым целым, одним и другим, и в тоже время становилась чем-то третьим, обретая телесность, пока еще неуверенную, тонкую, едва заметную материальную сущность, которая успокаивалась, убаюкивалась в чем-то новом для нее.

9.01.2018

Открытый космос

Бежишь и смотришь на свои коленки, на загорелые пальцы ног, торчащие на сантиметр из сандалий, на мелькание травы, камешков, на трещины в асфальте, срывающиеся с одуванчиков парашютики, летящие вверх.

— Настена, Настя!

Настя любила бегать. Это весело, когда все летит и упругий воздух податливо расступается навстречу. Желтое пятно от сломанной песочницы, вывернутые качели, ржавая, изогнувшаяся кобылицей горка.

— Настена! Настя!

На полинявшей пятиэтажке их балкон был единственный незастекленный — просто покрашенный в синий цвет, с провисшими веревками для белья. Мать стояла и махала ладонью.

— Ма, ты откуда? — крикнула Настена, задрав голову.

— Зайди домой!

— Иду!

Привычные надписи на стенах, кошачий запах и пыльный подъездный холодок. Она взбежала на третий этаж и толкнула дверь.

— Мам, а ты чего так рано?

— Билет поменяла и приехала. Не рада?

— Рада, почему? Боюсь только, ты меня сейчас припашешь.

— Настя, что за выражения? «Припашешь». Это Танька твоя может так говорить, а ты из интеллигентной семьи. Обедать будешь?

— Смотря что.

— Макароны по-флотски. Сварганила на скорую руку.

— «Сварганила»! Мама, что за выражения?

— Стараюсь быть на одной волне. Пошли. Я икру привезла.

— Баклажанную?

— Красную, как ты любишь.

Настена села за стол и осмотрелась. Раковина, где почти неделю лежала грязная посуда, была пустая и чистая. Вернулась мама — и на кухне опять стало уютно.

— Как вы тут без меня, не скучали?

— Некогда было. Отец с утра на дом уходил. Или там ночевал. Я с Танькой на карьере каждый день купаюсь.

— Ясно. Морковку не прополола?

— Прополола, почему? Я ж люблю полоть.

— Знаю. — Мама погладила ее по голове. — Что на лето задали, читаешь?

— Блин, мам, я еще в прошлом году прочла.

— Ты моя умница! Горжусь тобой.

— Издеваешься?

— Восхищаюсь.

— Ну ладно, говори, что надо.

— Отцу поесть отнесешь? Голодный, наверное, сидит. Заодно скажи, что я приехала.

— А что мне за это будет?

— Давай уже, иди. Испеку что-нибудь к вашему возвращению. Чего бы ты хотела?

— Торт-суфле из крем-брюле.

— Губа не треснет? «Зебру» испеку.

Настена тащила вниз по лестнице велосипед «Салют» с привязанным к багажнику лотком, в который мать положила макароны с мясом и кетчупом, соленый огурец и три куска хлеба, завернутые отдельно в пакет. Отец даже макароны ел с хлебом.

Выйдя из подъезда, Настена опять остро ощутила лето. Запрыгнула на велик и понеслась, чувствуя лицом ветер, вдыхая запах истомленных на солнце трав. Теплая, разогретая даль расступалась, разворачивалась полями, холмами, уходила в горизонт, в салатовую дымку, в высокий небесный свод. Вдали торчала полуразрушенная колокольня, нестерпимо поблескивали на солнце перламутровые купола. Кроны далеких деревьев были похожи на брокколи, которую мама выращивала на грядках, хотя ее никто не ел.

Через несколько минут красота перестала занимать Настену. Она задумалась о школе. Начало занятий было далеко, однако мысли о них уже заставляли тосковать по лету. Оно же когда-нибудь кончится, и уедет новый сосед, который приехал сюда на каникулы. Димка. Такой классный! На гитаре умеет играть. Увлекается космонавтикой. Рассказывал во дворе, как самому сделать ракету: фюзеляж из бумаги, целлюлозная стружка и сердечник от лампочки. Танька ей вчера гадала на картах, выпало: «будете целоваться, но он не любит тебя». У Настены даже слезы навернулись. Не любит. Но будете целоваться. Она еще не целовалась ни с кем. Вот бы поцеловаться с Димкой! От мыслей об этом приятно заныло в груди, словно там стоял радиопередатчик и рассылал в пространство волны любви.

Интересно, подумала Настена, действительно ли есть любовь? Или ее придумали как романтичное оправдание, чтобы без стыда думать про секс? Настена уже знала про секс. О нем все ее друзья говорили. Она иногда рассматривала себя голую в зеркале, представляя, как бы это происходило с ней. Тело казалось неказистым: сутулая спина, грудь торчит острыми холмиками, ноги в икрах не сходятся. Танька говорила, что в икрах обязательно соприкасаться должны, иначе кривые.

Наверное, нет никакой любви, думала Настена. Димку, например, она любит или это только воображение? Или мама. Всегда такая усталая. Или отец. Маму как будто совсем не любит, обнимает редко, не говорит нежных слов.

Ей опять захотелось заплакать. Она бы и расплакалась, если бы не увидела на тротуаре Таньку.

— Эй! Ты куда? — крикнула Настена.

— За хлебом. А ты?

— Папе обед везу. Поехали со мной? На обратном пути за хлебом заедем.

— Ладно.

— Садись на багажник.

— Увезешь?

— Ты, конечно, растолстела за лето.

— Дура! Это гормоны.

— Да шучу я, шучу.

Велосипед медленно набирал скорость. Везти Таньку оказалось сложно. «А как бы ты раненого друга на себе несла?» — думала Настена и изо всех сил давила на педали. Два раза руль вильнул, девчонки завизжали, едва не врезались в камень, съехали на грунтовку и дальше с горки легко понеслись, шурша колесами о гравий. Ряд гаражей, болото с зеленой водой, утки, торчащая из ряски кабина трактора.

— Тэ-сорок, — показала на кабину Танька.

— Что?

— Я говорю, трактор Т-40. Отец работает на таком! — крикнула подруга.

— Понятно.

С разгона они добрались до середины крутого подъема, дальше стало медленно и тяжело.

— Слезай. Не увезу.

Пассажирка слезла, и они пошли рядом. Настена, запыхавшись, пару минут молчала. Танька тоже молчала и смотрела по сторонам.

— Как дела? — отдышавшись, спросила Настя.

— Нормально. Мать запила.

— Опять? Почему она пьет?

— Кто ж ее знает? Хочется, вот и пьет. Ей на всех плевать.

— Блин, жаль тебя.

— Ой, да ладно. А то я сама не справлюсь? Выросла уже.

Танька, действительно, выросла. Грудь второго размера, лифчики настоящие. Это казалось Настене удивительным, и она слегка перед подругой робела.

— Прочла «Айвенго»? — спросила.

— Это че?

— На лето задали.

— Не-а.

— А Грина «Алые паруса»?

— Даже не бралась. О чем там хоть?

— Про Ассоль.

— Фасоль? Про Золушку, что ли?

— При чем тут Золушка?

— Ну помнишь, мачеха заставляла перебирать рис и фасоль. Или гречку. Не помню. Моя мать меня гречку заставляет перебирать.

— Нет, Ассоль — это про другое. Про девушку, которая принца ждала.

— Я и говорю, про Золушку.

— Да, похоже, но по-другому. Она была фантазерка. Город ее не любил, потому что она странная, не такая, как все. И ее отец...

— Пил?

— Почему — пил?

— Не знаю, все отцы пьют.

— Мой не пьет. Иногда только выпивает.

— А мой не просыхает. Но самое страшное, когда мать бухать начинает. Я к бабке тогда ухожу в бараки. Ну ты знаешь.

Настене стало неприятно. Она ревновала Таньку к баракам. В районе, который называли «бараки», у Тани была другая жизнь, с блатными пацанами, с сигаретами и пивом, с поцелуями взасос под железнодорожным мостом. Подруга не брала Настену в ту жизнь. «Это не для тебя: ты из интеллигентных. Тебе не понравится», — посмеивалась она. Настена обижалась и решала больше с Танькой не дружить. Однако дружить было не с кем и она мирилась.

Ей хотелось еще поговорить про Ассоль, про любовь, благородство, которое, если верить Грину, все же встречалось в людях. Но Танька бы ее не поняла. Настена молчала и думала, что она та самая Ассоль, которую сверстники считают дурочкой только из-за того, что она любит читать.

Когда шли по Загородной улице, залаяла из-под забора собака. Она высовывала острую морду, скалила розовую пасть и показывала мелкие острые зубы.

— Такая маленькая — и такая злая, — удивилась Настена.

— Фу! — крикнула Танька. — Тупая шавка.

Собака послушалась ее, спрятала морду.

Подошли к участку, обнесенному горбылем. Мама не любила высоких заборов и мечтала, чтобы их дом окружала живая изгородь из кустарника, который она подстригала бы в форме шаров и ромбов. Но с неогороженного участка воровали: кирпич, мешки с цементом, однажды пытались бетономешалку утащить, проволокли два метра и бросили — тяжелая оказалась. Другая беда — козы: они забредали и съедали с грядок петрушку, капусту и салат. Пришлось отцу сделать этот уродливый горбыльный забор.

Просунув руку между досок, Настена повернула щеколду.

— Может, я здесь подожду? — спросила Танька.

— Да ладно, пошли. Дом покажу. Потом клубнику поищем. Может, еще осталось.

Она вкатила велик, бросила его на траву и дернула входную дверь дома. Закрыто.

— Надо с другого входа. Здесь отец иногда закрывает, когда в подвале работает. Чтобы чужие не вошли.

Они обогнули дом, облицованный светлым кирпичом, с грязноватыми, но уже застекленными окнами по первому этажу. Настена не любила дом: родители тратили на строительство все деньги, а ей хотелось иметь модную юбку, лосины перламутровые и куртку джинсовую, как у всех.

А вот огород, густо заросший сорняком, притягивал ее. Тонкие молодые яблоньки, на которых висели мелкие еще залепушки; аккуратно увязанные кусты малины с созревающими ягодами; большая неопрятная грядка клубники, листья которой местами пожухли, но еще можно было что-то найти. Она любила поживиться прямо с грядок, чтобы хрустела на зубах земля, чтобы ягоды были в легкой пуховой дымке, как бывает, когда только сорвешь. «Потом, — стойко решила про себя Настя. — Сначала обед отцу».

Другая дверь тоже оказалась заперта. Настена дергала и стучала.

— Нет никого. Пойдем, — сказала Танька.

— Да куда он мог деться-то?

— Может, уснул?

— Надо в окно заглянуть.

Взявшись с разных концов, они подтащили к окну лавку, заляпанную застывшим цементом. Высоты не хватало.

— Давай кирпичи класть, — решила Настена.

— Ну ты придумала.

Они таскали кирпичи и складывали в два ряда.

— На хрен я с тобой пошла? — бубнила Танька. — Могла бы дома тяжести потаскать.

Настена ее не слушала. Увлеклась. Ей почему-то показалось, что они сооружают космический корабль, который выведет их на околоземную орбиту. Первая ступень — стартовая, вторая — разгонная, третья — маршевая. Она смотрела вчера передачу про космос. Вот сейчас они построят свою ракету, и она понесет их в неизведанное космическое пространство.

Она влезла, придерживаясь за стену и осторожно покачиваясь, будто и правда была в невесомости, ухватилась пальцами за жестяной подоконник, подтянулась к окну, почти цепляясь за отлив подбородком, — и из темноты космического пространства выплыли две большие белые планеты, испуганно качнулись и отпрянули, исчезая в сумраке. Перед тем как свалиться, она увидела над белыми шарами оторопелое женское лицо.

Кирпичи посыпались из-под ног, и Настена грохнулась, ударившись щиколоткой о лавку. Она отбила о землю себе весь бок, но боли не чувствовала, только задохнулась на пару секунд от какого-то понимания. Она лежала и не двигалась.

— Эй, ты че там? Убилась, что ль?

Настя молчала. Гудение заполнило голову и давило в уши.

— Баба у твоего отца. Пошли отсюда. Не откроют нам.

Она лежала и вглядывалась в траву, по которой ползла божья коровка. Захотелось сжать ее пальцами, чтобы хрустнул панцирь. Встала и взяла в руку ближайший кирпич.

— Разобью на хрен, — пригрозила она глухим голосом и отошла на два шага, замахиваясь, чтобы кинуть в окно.

Выглянул отец. Настя замерла с поднятым кирпичом и не знала, что делать. Она смотрела на отца. Он был другой, не ее родной и близкий, а какой-то чужой мужик, некрасивый, с мятым испуганным лицом, с неприятными складками вокруг рта, растрепанными короткими волосами. Но главное — выражение. Он смотрел на нее как на досадное насекомое, которое хочется раздавить. В его лице не было ни капли любви.

Мысль о том, что отец ее не любит, больно резанула Настю. Выступили слезы на глазах. Лицо отца исчезло из окна, и загремел отпираемый засов.

— Вы чего здесь? — спросил он, недовольно выглядывая из сумрака дома.

— Обед тебе привезли, — холодно сказала Настена. — Макароны по-флотски. С огурчиком. Держи!

Она кинула в него пластиковый лоток, но промахнулась. Лоток ударился о стену и открылся, макароны рассыпались по земле.

— Идите домой, — сказал отец.

— Мама приехала! — вся трясясь, крикнула Настена. — Что ей сказать — что не придешь? Что у тебя баба?

Отец растерялся. Лицо его расползлось, как бесформенная половая тряпка.

«И как его можно любить? — зло подумала Настена. — Он же урод!»

— Настька, это не то. Ты не понимаешь. Ты еще маленькая.

В голосе его была мольба и какая-то безнадежная усталость.

— А ты объясни!

— Я люблю вас с мамой. А это — другое, — тихо сказал он, и лицо его снова приобрело родные черты.

Они смотрели друг на друга. Дочь испепеляла отца взглядом. Но он не чувствовал или давно был испепелен.

— Уходите, — устало попросил он и закрыл дверь.

Настена оглянулась на Таньку.

— Ты же никому не расскажешь? — спросила она.

Всю обратную дорогу она молчала. Танька, наоборот, болтала без умолку. Видимо, ей и самой было неловко оказаться свидетельницей.

— Ладно тебе, ну подумаешь, другая баба! Мой вон дубасит мать. Я раз прихожу, а у нее вместо лица сплошная гематома. Так он даже не вспомнил на следующий день. Бывает, он ее бьет, бывает — она. Однажды табурет о его голову разбила, череп чуть не проломила, дура бешеная, как с цепи сорвалась. Так и живем. А у тебя что? Горе? Да ну, брось, смешно даже. Подумаешь! Все они кобели. Не один твой.

Настене хотелось толкнуть Таньку.

— Помолчи! — сдавленно попросила она.

Та обиделась и бубнила что-то невнятное. А Настена не замечала: она была как в невесомости, в открытом холодном космосе, которым вдруг обернулся взрослый мир.

Два дня Настя носила в себе тайну. Она измучилась, не могла есть, и сны снились какие-то дурацкие — будто она лежит в темноте и нечем дышать. Задыхаясь, она силится проснуться, но не может. И становится очень страшно от понимания, что она сейчас умрет.

Мама, видно, почувствовала, что с дочерью что-то не так. Во вторник вечером, придя с работы, она усадила Настену на диван, взяла за руки и спросила:

— Настена, доченька, что случилось? Расскажи. Я не буду тебя ругать.

Настена взглянула маме в лицо, расплакалась и все рассказала.

Мать с отцом долго спали в разных комнатах: мама — в детской, в спальне — отец. Настену он как бы не замечал и будто не чувствовал себя виноватым, даже, наоборот, винил в чем-то мать. Они часто ссорились на кухне, потом он уходил, хлопая дверью. Настена осторожно выбиралась из комнаты, садилась у маминых ног, обнимала ее колени и плакала вместе с ней, мысленно обещая себе, что никогда не позволит ни одному мужчине обращаться с ней так, как обращается с матерью отец. Настена злорадно представляла, как отец летит в безвоздушном космосе, задыхаясь, и она может его спасти, нужно только протянуть руку. Но она отворачивается и думает: «Ты сам этого хотел».

Мысленная месть успокаивала Настену, а мама все плакала и плакала.

— Ну ты чего? Хватит уже реветь! — говорила Настена.

— А вдруг он не придет? — всхлипывая, отвечала мать.

Но отец всегда возвращался — как планета, летящая по орбите.

Звездный троллейбус

Ваня не высыпался. Работая на автомойке в две смены, он приходил на работу к восьми, уходил в двенадцать, два часа в день тратились на дорогу, час – на сборы и еду. На сон оставалось примерно… Ваня не мог сосчитать. Не то, чтобы он плохо считал в уме, просто не хотелось напрягаться и думать. Ему нравилось смотреть по сторонам, не отвлекаясь на мысли. Он широко шагал и улыбался от того, как слажено двигался вокруг него мир. Даже здесь, в городе, Ваня замечал эту согласованность явлений, которые разворачивались вокруг него и для него причудливым калейдоскопом. В такие минуты Ваня почему-то вспоминал отрывок из мультфильма: «Летят самолеты – привет Мальчишу, плывут пароходы – привет Мальчишу», и от себя продолжал «троллейбусы едут – привет Мальчишу, люди спешат – привет Мальчишу». А он, этот самый Мальчиш, идет среди центростремительной круговерти, кипящей и бурной человеческой деятельности, и в нем, как в зеркале, хотят отразиться и самолеты, и пароходы, и люди, и даже троллейбусы.

Ваня смотрел по сторонам с умилением. Какими хорошими, какими добрыми казались ему люди. И он сам был хорошим и добрым. Но все же он чем-то отличался.

«Как здорово, - думал он, глядя на неопрятного полного мужчину с мятым портфелем, - как хорошо, наверное, быть этим толстяком, отцом семейства, катать после работы на спине дочек, будто большой слон, а они - маленькие принцессы. Или вот этой девушкой, - Ваня рассматривал худую и нервную, будто голодная лиса, брюнетку. – Стоять, скрестив руки, курить ментоловую сигарету и страдать из-за мужчины. Или этим пареньком в рубашке с узким воротничком, спешить на деловые переговоры. Этими голубями, парковщиком, и даже водителем эвакуированной машины. Как здорово быть всеми этими существами!»

Быть самим собой Ване тоже нравилось, но примешивались бытовые огорченья: денег не хватало, протерлась подошва на правом кеде, футболки все полиняли от пота и моечных средств, и еще у Вани не было девушки. Девушек, считал Ваня, нужно водить в кафе, угощать какао и пирожными, а потом только приглашать в кино на последний ряд. В этом Ваня был старомоден.

А еще Ваня хотел навестить родителей. Когда он думал о них, у него сжималось горло. Билет туда-обратно стоил восемь тысяч, да и гостинцев надо привезти. Заработать бы зараз столько денег, чтобы прямо с работы поехать, купить билеты и погостить у родителей хотя бы недельку! Только кто его отпустит? На мойке кроме него некому работать.

После зоны Ваня только раз ездил к родителям. Старые стали. Мать стеснялась при нем есть, правая рука тряслась и била ложкой о зубы. А отец ничего, только ссохся. Друзья все разъехались, кто в Киев, кто в Москву. Те, которые остались, спились или умерли от наркоты. Он и сам чуть коня не двинул. Спасибо, тюрьма спасла.

Странно вышло, Ваня вроде как сам захотел. Пусть я перестану колоться! –просил он кого-то неизвестного. – Помоги мне!

Ваня обращался к богу, как к высшему смыслу, который пронизывал собой все. Нечто вроде сложного, многослойного ритма, частью которого Ваня себя ощущал. Бывало, он всем своим существом был настроен на этот ритм. Но бывали другие дни, когда он как губка напитывался страданием, и оно в нем не вмещалось. Тогда Ваня хотел спрятаться, укрыться от ритма, он нес в себе столько боли, но мог при этом существовать. Ваня чувствовал себя больной рыбой, которая хочет укрыться на дне, но ее упрямо тянет вверх и переворачивает кверху брюхом.

Укрытия нигде не было, ритм как воздух проникал везде. Тогда Ваня спасался героином. Ширнувшись, он как бы отключался от ритма всех живых и превращался во что-то мертвое, наподобие камня, который веками лежит на обочине, и ему дела нет. А потом, когда Ваня выныривал снова в мир живых, слегка ошалевший, застопоренный и недоумевающий, мир летел вперед со своей скоростью, и сначала брезгливо обтекал его, потом подхватывал, захватывал течением, которое казалось холодным, темным и безотрадным. И Ваня опять хотел вывалиться из жизни. Он, конечно, понимал, что губит себя, но страданье казалось невыносимым, и он шел к барыгам «мутить вес».

Его приняли с двумя коробками травы и весом героина, отправили отдыхать на пять лет в лагерь общего режима. Зона, что не говори, оказалась для него благом. Ваню заметил и пригрел местный художник, который малевал плоские пейзажи для начальства и комиссии из райцентра. Ваня быстро научился резать шкатулки и нарды, начал рисовать, хотя больше срисовывал по квадратам, разлинованным на репродукциях Айвазовского, Шишкина, Ван Гога или какой-нибудь фотографии с пальмами и подписью «Малибу». Но были и попытки творчества, когда он пробовал написать свое, всеобъемлющее. Ваня без конца рисовал звездное небо. И теперь, на свободе, именно рисование спасало его.

Вообще, думал он, шагая к троллейбусной остановке, все его желания всегда сбывались. Только желать нужно было без ожиданий, без усилия, как в детстве, когда загадываешь, вот бы быть супергероем, а через минуту забываешь. Но однажды идешь по улице и вдруг понимаешь, что супергерой, и не важно, что другим это неизвестно, главное, как сам себя ощущаешь.

Нужный троллейбус подошел сразу и открыл двери прямо перед Ваней. Он понимающе улыбнулся и вошел.

За большим рулевым колесом, держа его тонкими маленькими руками так, будто оно могло вырваться, сидела девушка. Она казалась напуганной. Ее большие серые глаза с тоской смотрели на Ваню. Он растерялся, замешкался со своим билетом, который почему-то не срабатывал. Девушка отвернулась, ее острый маленький носик четко вырисовался на фоне вечерней улицы. Кукольное бледное лицо показалось Ване таким трогательным, что у него защипало в носу и сладко заныло под ребрами. Мальвина, с нежностью подумал он.

- Эй, застрял? – раздалось сзади, и Ваня почувствовал, что на него напирают. Он снова поднес к турникету проездной, тот пискнул, и Ваня пошел в дальний конец троллейбуса, оглушенный свалившейся на него любовью.

Троллейбус неспешно двигался по Большой Полянке, потом по Большой Якиманке, мимо разукрашенных и подсвеченных витрин кафе, в которых сидели красивые люди. Элегантные дамы выходили из элегантных машин, их поддерживали элегантные мужчины и провожали к стеклянным дверям бутиков. Обычно Ваня с любопытством смотрел из окна троллейбуса на вечернюю жизнь города, словно в аквариум с экзотическими рыбками. Сегодня же он ничего не видел. Он не обратил внимание на драку бомжей у подземного перехода, на падения тонконогой роллерши на брусчатый тротуар, на бездомного волкодава с картонкой на шее: «Помогите на корм».

Ваня мечтал, представлял себе, что он и Мальвина едут в троллейбусе по вечерней Москве. Мальвина рассказывает Ване о чем-то важном и трогательном, даже хочется плакать, хочется ее обнять и благодарить за то, что теперь он не один в этом большом звездном мире. Он берет ее за руку и они едут вместе к каким-то далеким жизненным берегам.

Ване так понравилась эта мечта, что он несколько раз прокрутил ее в воображении. Что сказала Мальвина, как он ее обнял, как целовал. Даже воображаемые поцелуи были хороши, и Ване хотелось представить дальше, но троллейбус для этого не подходил, а чего-то другого Ваня не мог придумать.

Его отвлекли шум и выкрики пассажиров:

- Долго будем стоять!

- Откройте двери!

- Духота какая, нельзя хотя бы окна открыть?

- Сломалось что ль?

- Баба за рулем - это же мартышка с гранатой.

Троллейбус стоял. Его медленно обтекала пробка. Водители машин открывали окна и матерились, будто это могло помочь. От гула и рокота улица звучала как техногенная какофоническая увертюра.

Мальвина, эта маленькая, хрупкая девочка, одетая в огромный оранжевый жилет и грязные грубые рукавицы, отчаянно тянула троллейбус за рога, бежала на свое место и что-то там включала, поворачивала и жала. Упрямый троллейбус не трогался. Ваня наблюдал, как она несколько раз пронеслась туда и обратно, все более растерянная и напуганная. На ходу она утирала грязными рукавицами слезы, оставляя на лице полосы, похожие на маскировочный грим.

Пассажиры недоумевали, и когда Мальвина запрыгивала внутрь, обрушивали на нее шквал восклицаний и вопросов.

- Ну что там? Скоро?

- Скажите, это надолго?

- У нас нет времени тут стоять!

- Открой двери!

- Девушка, ответьте нам что-нибудь!

Ваня протиснулся между пассажирами к водительскому сиденью, загородил свою возлюбленную, аккуратно оттеснил самых возмущенных и сказал:

- Господа-товарищи! Имейте совесть! Чего вы орете? Нет бы помочь, видите же, нужна помощь.

- Да какая помощь?

- Чем тут поможешь?

- Нам что, троллейбус толкать?

- Сейчас разберемся! – Ваня повернулся к водительскому сиденью. Мальвина подняла заплаканное лицо и так трогательно посмотрела на Ваню, что он на пару секунд все забыл.

- Не заводится, - пожаловалась девушка, и Ваня пришел в себя.

- Ну, что тут? – он деловито осматривал приборную панель, будто что-то понимал в устройстве троллейбуса. - Ничего, мы сейчас. Где тут у нас что?

- Я сегодня первый день, - плакала Мальвина.

- Да не плачь ты! Ничего страшного не произошло. Есть у тебя инструкция или что-то типа того? Как, вообще, управляться с этой штукой.

- Должностная инструкция есть.

- Давай!

Она достала из-под сиденья толстую стопку распечатанных, сшитых на пружину листов. На обложке черным скучным шрифтом значилось: «Должностная инструкция водителя троллейбуса». Ваня взялся с энтузиазмом.

- Так, посмотрим. Общие положения, подготовка к работе, а вот, кажется. Перед постановкой токоприемников водитель должен убедиться, что все цепи выключены, барабан реверса находится в положении «СТОП» и троллейбус заторможен стояночным тормозом. Затем одеть сигнальный жилет, перчатки и окриком «Троллейбус №... ставлю штанги» предупредить лиц, находящихся в машине…

- Я это уже делала – не помогает!

- Хорошо, – он начал быстро пролистывать оглавление.

- Может, аккумулятор сел, - осторожно предположила Мальвина.

- Аккумулятор? Значит надо толкать, - неуверенно сказал Ваня, но посмотрел на девушку и пообещал: – Ща толкнем!

Он обратился к пассажирам громким голосом пионервожатого:

- Так! Господа-товарищи! Троллейбус не заводится, надо толкать.

- Мы че, идиоты?

- Сам толкай.

- Это у кого здоровья много…

Толкать не хотели. Ваня оглянулся на Мальвину. Она сидела, ссутулившись, в огромном оранжевом жилете, и смотрела на него так жалостно, как смотрит бездомный щенок на доброго человека. Нет, Ваня не мог обмануть такое доверие.

- Как тебя зовут?

- Нюра.

- Нюра, ты очень красивая. Не надо плакать.

Она улыбнулась мокрым чумазым лицом, и в душе у Вани зацвели ромашки.

- Мужики! – воззвал он к пассажирам троллейбуса, - Надо помочь милой девушке. Или тут нет мужиков? Одни хипстеры и мажоры?

- Да пошел ты! Мудило! – раздалось из толпы.

- Видать, хипстер, - сказала укутанная в засаленный плащ бабка.

- Блин! Да вы че? – воскликнул Ваня. – Совсем что ли умерло у вас все? Благородство, там, доброта? Все такое. Неужели нет ничего? Вы же люди. Должны помогать друг другу.

От этого упрека толпа зашевелилась, как бы проверяя, что осталось. Один, другой, третий - протискивались между пассажирами мужчины.

- Ладно, пойдем толкнем твой троллейбус! – предложил широкоплечий, в синем спортивном костюме молодой человек.

- Кто же не захочет теплым московским вечером толкнуть троллейбус? - заметил пожилой, похожий на профессора, мужчина.

- Это нам на закуску, - гоготнул неряшливый, и, судя по амбре, поддатый мужик.

- Я знал! - воскликнул Ваня, - Мир не без добрых людей! Мужики, прям горжусь вами, - глаза у Вани защипало от умиления.

- Двери откройте! – крикнул кто-то с задней площадки, и в салоне слаженно зашипели открывающие механизмы.

Едва Ваня спрыгнул со ступенек троллейбуса, зажглись дорожные фонари, будто он своим прыжком нажал выключатель. Ваня заметил, что весь большой прямоугольный бок троллейбуса обклеен звездами. Целый звездопад больших и маленьких звезд на синем фоне. Это была реклама шоколадного батончика, но Ване показалось, что это его картина.

- И как это я сразу не заметил? - сказал он.

- Че говоришь? – спросил широкоплечий парень.

- Да так, ниче! Готовы?

- Готовы!

- Главное, чтоб за рулем там приготовилась!

- Щас толкнем!

- Командуй!

- Давай!

- Налегай!

- Иииии раз! Иииии раз!

Улица, запруженная машинами, как узкая река в период нереста, двигалась вперед множеством тел. Машины несли на своих крышах небо, не замечая тяжести. Внутри сидели водители, и тоже несли каждый свою непростую человеческую долю. Они устремлялись в мыслях вперед, к женам, любовницам и детям. Но пробка двигалась медленно, и не зависела от их устремлений. Злой, неумолимый рок.

Бессильны оказались и десять человек, пытающихся сдвинуть громоздкую машину. Троллейбус оставался бездвижный, бездушный и мертвый, как выброшенный на берег кит.

- Не получится!

- Не пойдет так!

- Надо по-другому.

Ваня не отчаивался:

- Мужики, давай еще раз! У нас получится. Ну-ка! Собрались! Изо всех сил! И раз!

Но и еще раз оказывался бесполезен. Уже начали отходить по-одному разочарованные «толкатели», пассажиры, которые по-началу наблюдали с тротуара, тоже стали потихоньку исчезать, незаметно, без лишних слов, понимая, что рассчитывать не на что. Ваня все толкал. Он вспотел, раскраснелся, по напруженному лбу текли капли, грязное от троллейбуса плечо ломило, а голове стоял какой-то лязгающий низкий гул, который мешал сосредоточится на усилии.

- Может, хватит уже, - крикнула Нюра.- Не заводится.

Ваня отлепился от троллейбуса и с изумлением осмотрелся. Он остался один, даже пробка почти рассосалась.

- Иди сюда! – крикнула опять Нюра. - Я уже вызвала техническую службу. Сказали, эвакуируют меня.

- Когда?

- Кто их знает? В Москве пробки.

Они сидели на последнем сидении троллейбуса.

- А ты давно в Москве? – спросила Нюра.

- Около года. А ты?

- Пять лет. Сначала в техникуме училась, теперь работать пошла.

- Ну и как тебе?

- Шумно и все время торопиться надо. Я не смогу так. Мне хочется остановиться и просто в спокойствии побыть, по сторонам осмотреться.

- Как же я тебя понимаю! У меня точно так же.

- Да? – она удивленно вздохнула. – А может у всех так? Только почему-то никто из Москвы уезжать не хочет.

- Или не может, - Ваня поник. – Деньги-то все в Москве. У меня на родине не заработать.

- А где твоя родина?

- Поселок Сылва.

- А где это?

- Пермский край.

Нюра пожала плечами, показывая, что не знает.

- Представь себе карту, - Ваня обвел руками воображаемую Россию и ткнул где-то посередине. - Это вот здесь.

- Аааа!

Они тихо сидели. Нюра слегка прислонилась к Ване, но он не заметил. Он молчал и думал о своих родителях, как они там сейчас, все еще носят воду из колонки или все-таки сделали водопровод? Двадцать первый век на дворе, со всеми можно поговорить по интернету, и только с родителями нельзя. Хорошо, хоть мобильный телефон есть. Но живого общения не хватает, ласки, голоса, какой-то теплоты. Хорошо, что его Мальвина вот она, сидит рядом, такая хорошенькая, и, кажется, совсем замерзла. Ваня деликатно ее обнял.

И вдруг он понял, это же его мечта! Прямо сейчас он находится в картинке из своего воображения. Недавно он фантазировал, и вот, сбылось!

- Слушай! Я понял! – возбужденный своим открытием, Ваня взял Нюру за плечи и чуть тряхнул. - Я понял, что случилось с троллейбусом!

- Что?

- Знаю, почему он сломался. Это по моей вине, понимаешь! Я так захотел.

Нюра не понимала. Она трясла головой, и казалось, что ее маленький острый носик в чем-то упрекает его.

- Спорим, сейчас заведется? - сказал Ваня.

- Зачем? Скоро же приедет буксир, - Нюра не хотела уходить с нагретых, уютных сидений. Но Ваня тянул ее за руку, и она поддалась.

- Просто проверим! – убеждал он. – Если заведется, значит я прав, значит это я захотел, а не какая-то неисправность.

Нюра села в кресло водителя, зябко поерзала, стала включать какие-то тумблеры, кнопочки, переходники, потом медленно, с недоверием, будто машина взлетит на воздух, повернула ключ. Троллейбус громко чихнул, прокашлялся и завелся. Мотор заурчал как огромный хорошо откормленный кот.

- Аааа! – с восторгом заорал Ваня. – Ты видишь! Нет, ты видишь! Я просто пожелал, чтобы мы остались вдвоем в троллейбусе. Я об этом думал! И это исполнилось! Представляешь!

- Классно! – Нюра пыталась разделить его энтузиазм, но было что-то еще, о чем она не говорила.

- Ну, куда теперь?

- Не знаю. Я же не могу теперь на маршрут… В парк, наверное, надо ехать.

- А давай покатаемся? Мы может просто кататься по Москве? Это будет так здорово.

- Не знаю…

И они катались. Нюра дергала длинный рычаг трансмиссии, неспешно крутила огромный руль, включала поворотники и останавливалась на светофорах. Троллейбус с готовностью клацал чем-то внутри себя, и ехал дальше, послушный тонким рукам Нюры. Ваня же стоял рядом и восторженно думал о своем.

Они расстались за полночь, когда Нюре уже обязательно нужно было ехать в парк.

- Мне, наверное, теперь выговор влепят, - говорила она обиженно. – Тебе то что, ты уедешь и забудешь. А мне завтра опять на маршрут.

- Ну что ты, я теперь каждый день буду с тобой ездить. Или хочешь, сходим в кино.

- Завтра?

- Можем и завтра.

- А потом попьем какао или горячий шоколад. Люблю горячий шоколад.

- Девочка, - он ласково потрепал ее по голове.

- Тогда до завтра?

- До завтра. Я тебе позвоню.

Ваня ехал на метро в свое далекое Тропарево и думал, что встреча с Нюрой была чудом, одним из тех, которые не часто происходят в жизни. Он представлял, как они говорят по телефону, как сидят в кафе, и она пьет шоколад, оставляя на верхней губе темную полоску. Он долго фантазировал о ее сладких шоколадных губах. И потом в кино, на каком-нибудь дурацком фантастическом фильме… Он представлял это и на следующий день, и даже через неделю. Через три недели мечта как-то выдохлась и перестала его вдохновлять. Ваня еще иногда думал, что как только появятся деньги, он обязательно позвонит своей милой Мальвине. Но денег не было, и он не звонил.

Избранные посты
Недавние посты
Архив
Поиск по тегам
Мы в соцсетях
  • zhmlogo
  • Vkontakte Social Иконка
  • Одноклассники Social Иконка
  • Facebook Social Icon

© 2020 Литературный оверлок