Обитель детских грез и безудержных фантазий


Роман «Обитель» Захара Прилепина[1] вышел в период моего охлаждения к творчеству этого автора, наступившему после книги «Черная обезьяна». Позже во время выхода «Семи жизней» я попробовал было возобновить интерес: подумал, прочту новые рассказы, заодно и ту, упущенную, книгу прикуплю, но аховый сборник[2] опять же отбил желание напрочь. Не хочу сказать, что ранний ЗП отличался в лучшую сторону, просто я был тогда чутка помоложе. Впрочем, многое было замечено еще тогда: просто прощалось по наивности за некие другие прельщающие качества.

***

Первое, на что стоило бы обратить внимание по прочтении, это: почему написанное вполне литературным языком вступление к роману, а также встроенная в текст мистификация в виде дневников одного из персонажей (чекистки Галины), так заметно отличается от всего, что находится ровно между ними, то есть самого романа, абсолютно графоманского и затянутого.

Сразу в голову несутся несколько версий:

  1. В подвале у ЗП сидят, пристегнутые наручниками к батарее, негры. Литературные, разумеется. И что-то пишут они (за похлебку), а что-то сам ЗП.

  2. Дневники чекистки Галины действительно имели место быть, и поэтому ЗП не смог их испортить, чуть поменяв слова местами.

  3. Объем вступления и дневников значительно уступает объему самого романа, что, собственно, логично и что дает возможность автору более тщательно над ними поработать. А в случае более тщательной работы над «толстым» романом «Обитель», на это ушли бы многие годы. «Обитель» же уже через три года после «Черной обезьяны» вышла готовенькая, чего для создания «эпохальной», «эпической» (какими там еще эпитетами наградили ее) книги, «книги века», конечно же, маловато будет.

Так что остановимся мы на последней версии, потому что для второй «Дневники Галины» все-таки слишком нашпигованы литературными эффектами (вроде катания с горки на иконах и пр.), чтобы сойти за настоящие[3]. В общем, речь ниже пойдет об очередной литературной халтуре. Все, к сожалению, банально, и никакого криминала.

  1. Обитель как роман исторический

Начав читать «Обитель» невозможно избавиться от навязчивого чувства дежавю: все это со мной уже было. Та же казарма, только теперь не армейская, а арестантская, те же нары, те же портянки расшвырены по углам и так же пованивают. Даже чеченцы и те уже знакомы нам по «Патологиям», «Греху» и прочим. Такое впечатление, что декорации не меняются из романа в роман, что в случае с ЗП и понятно, но в этот раз нам вроде обещали что-то совсем из другой эпохи, нет? А тут даже и диалоги такие же, перемести их в наше время, ничего не поменяется, те же разговоры, те же солдатские шуточки:

«Одумайтесь, — строго сказал Василий Петрович. —… У них тут к тому же растёт замечательная ягода шикша — она же сика, очень полезная, судя по названию.

— Нет, — повторил Артём. — У меня с моей… шикшой всё в порядке».

Конечно, ЗП пытается придать правдивость декорациям за счет встроенных (с разной степенью умелости) элементов быта того времени.

«Над кроватью — полочка с книгами: несколько английских романов, Расин, некто Леонов с заложенным неподалёку от начала сочинением «Вор», Достоевский, Мережковский, Блок — которого Артём немедленно схватил…»

То есть автор этим «некто Леонов» как бы дистанцируется от настоящего момента и рисует рассказчика современником описываемых событий. При том что в других местах «взгляд из будущего» никуда не делся:

«— Ты циник, Афанасьев, — сказал Артём уже совсем по-доброму, не без некоторого, признаться, уважения. — Ты мог стать замечательным советским поэтом. Никаким не попутчиком, а самым правоверным».

Это не единственный раз, когда герои говорят так, будто натасканы по истории Соловков и сдавали по ней экзамены, вернее, в этом случае, скорее, по истории литературы. Да, мы теперь знаем, что были тогда в литературе попутчики и не очень (читали статью Троцкого), но мог ли современник тех событий, сидящий в тюрьме, пусть и почитывавший до этого книжки, иметь о попутчиках и «правоверных» такое взвешенное, «отстоявшееся» мнение, будто дело это давно решенное?

Есть в романе еще казусы, когда картонные герои «Обители» пытаются понять Соловки из будущего, и даже дать свою оценку, звучащую как мысли постфактум:

«Дорожки внутри монастыря были посыпаны песком, повсюду стояли клумбы с розами, присматривать за которыми были определены несколько заключённых. Артём иной раз на разные лады представил себе примерно такой разговор: «На Соловецкой каторге был? Чем занимался? — Редкие сорта роз высаживал! — О, проклятое большевистское иго!»»

Здесь ярко слышится некая, вполне в духе ЗП, апология «красных», которая часто перекликается у него же с – наоборот – компроматом на тех же «красных» - обвинением их.

«— Наши Соловки — странное место! — говорил он. — Это самая странная тюрьма в мире! Более того: мы вот думаем, что мир огромен и удивителен, полон тайн и очарования, ужаса и прелести, но у нас есть некоторые резоны предположить, что вот сегодня, в эти дни, Соловки являются самым необычайным местом, известным человечеству. Ничего не поддаётся объяснению! Вы, Артём, знаете, что зимой на лесоповале здесь однажды оставили за невыполнение урока тридцать человек в лесу — и все они замёрзли?

Помимо того, что персонаж судит о Соловках в масштабах мирового значения (хотя откуда ему знать, что творится в это самое время в других странах, интернета-то не было?), он еще выступает и апологетом от интеллигенции. Ну, допустим, все это делается для объективности: в уста разных персонажей вкладываются разные мнения, и все красиво и хорошо, но вот есть же и такие места в книге, где сам автор явно рисует «кровавый совок», не просто вбрасывает какой-то шокирующий факт, а именно сам подкрашивает чекистам клыки, копыта и хвост.

«Артём вспомнил… вслед за жёлтыми кругами появилось лицо чекиста, который черпал красную икру из плошки рукой — и облизывал потом пальцы».

Здесь пока только показывается явно плебейское происхождение борцов с контрой, их невоспитанность – да и чего греха таить – откровенное скотство.

«Он урвал себе краюху хлеба и намазал её маслом слоем чуть не в палец, сверху чёрной икрой, а по ней — красной, засыпал всё зеленью и украсил огурцом. Огурец был покусанный чекистами, но это показалось неважным».

Опустим всю эту фантастику с черной икрой поверх красной, которую лопает заключенный за чужим столом, волнует больше другое: как здоровые отъевшиеся мужики-чекисты не могли справиться с одним единственным огурцом? Они что брали его двумя пальчиками и по очереди кусали, а потом клали обратно на тарелочку? При этом все остальное жрали прямо руками, как звери, а с бедным огурцом всем миром справиться не могли?

Сказочные чекисты, нечего сказать.

«В предбаннике, у самого входа… Артём увидел несколько совсем голых, мокрых и распаренных мужчин, сидевших на лавках. У одного свисала такая длинная мошонка, словно он с детства привязывал к ней грузило и так ходил, привыкая. Второй держал всю свою обильную мотню в руке и то сжимал кулак, то ослаблял — с порога казалось, что он держит там огромную, варёную, волосатую жабу. Третий разливал по стаканам водку, тоже голый, но постыдной частью не видимый за столом и пустыми бутылками. Ещё кто-то ревел и порыкивал в парилке».

Ну, натуральное зверье же, а не люди!

«Вернулись к бане. Внутри раздавались тягостные женские стоны, как будто каждую крыл не мужской человек, а черт с обугленными чёрными яйцами и бычьим раскалённым удом — тонким, длиной в полтора штыка, склизко выползающим откуда-то из глубин живота, полного червей и бурлыкающего смрада».

А вот и те самые «черти красноармейские», о которых я выше и предупреждал. Такое нельзя списать на «объективность», это явное очернение, грязный прием, целью которого является – придать характеру персонажей[4] негативную окраску. А ведь автор вроде как считает себя сторонником левых взглядов; хорош сторонник, чекисты у него зверье неотесанное, а зачем же тогда таких поддерживать? Надо ведь быть конченным извращенцем-садистом, чтобы поддерживать тех, кого ты сам считаешь нелюдями.

Хотя я лично думаю, что дело не в этом, не какой ЗП не психопат, просто хоть левый ты, хоть ультралевый, а надо деньги зарабатывать и надо, чтобы роман, как говорится, вышел в тренды. А для этого в нем, конечно, должна быть лютая антисоветчина, пусть и вперемежку с неуклюжей апологией; тем интересней будет, пусть гадают, пусть считают автора человеком со сложным мировоззрением, хотя сложного-то ничего нет, просто язык раздваивается, как у змеи, что позволяет лизать сразу две задницы, таким образом удовлетворяя одновременно и либеральное либидо, и красно-патриотическое.

Но вернемся к Соловкам по Прилепину, в которых есть несколько мест для дебатов: каморка, где привилегированные заключенные из «белогвардейской сволочи», ведут светские разговоры и пьют чай, а то и винишко, и некое помещение, где начальник лагеря Эйхманис проводит какие-то попойки с оргиями и заодно изрядно витийствует. Причем так, будто через машину времени ему доставили томик Солженицына, и от него он пришел в бешенство.

«— А ещё земляные тюрьмы! — …— Знаешь, как они выглядели? Потолок — это пол крыльца. В потолке щель — для подачи еды. Расстригу Ивана Буяновского посадили в 1722 году — Пётр посадил, — а в 1751-м он всё ещё сидел! Под себя ходил тридцать лет! Крысы отъели ухо! Караульщик пожалел, передал Буяновскому палку — отбиваться от крыс, — так караульщика били плетьми!..

— Проституток заселяем к монахиням, пишут! А как вы хотели? Чтоб монахини отдельно, а бляди отдельно? И ещё отдельно баронессы?

— Почитать россказни про нас, так получается, что здесь одни политические — и все они сидят на жёрдочке на Анзере, — говорил Эйхманис. — А здесь домушники, взломщики, карманники, воры… А пишут ведь, что здесь сидят и принимают муку крестную лучшие люди России. Ты, Артём, между прочим, знаешь, что чекистов тут сидит больше, чем белогвардейцев? Нет? Так знай!

— А театр? — Вы видели репертуар нашего театра?... — Здесь половина постановок не могла бы идти на материке. А карикатуры видели в нашем журнале? А симфонический оркестр? — и Эйхманис усмехнулся. — Думаете, я не понимаю, что они дают Рахманинова? Ненавистника советской России и эмигранта?»

Так вот ЗП как бы дает здесь пламенную отповедь Солженицыну, но которого почему-то местами и сам пытается переплюнуть.

«— Неплохо, да? — посмеялся Афанасьев, забираясь к себе. — Шпион, а русского языка не знает. Как же он шпионил-то? Считал, сколько собак в Москве и сколько лошадей? Чтоб понять, долго ли москвичи протянут в случае ещё одной революции?»

«Для нынешней власти, как ни странно, подонки и воры — близкие с точки зрения социальной. А Крапин не может взять в толк: с чего это мерзость общества может быть близкой?»

Неправда знакомая риторика? Это же сейчас принято смеяться над параноиком Сталиным, который в каждом иностранце видел шпиона, а уж про любовь Иосифа Виссарионовича к блатному элементу, это как раз любимая тема Солженицына.

Насчет мест, где герои романа предаются разврату и гласности, я, конечно, обсчитался: совсем забыл про чекистку Галину, доминантную даму в высоких сапогах и мини-юбке[5] с явным садо-мазохическим комплексом, которая, несмотря на всю свою чекистскую спесь, отдается арестанту Артему под первым забором и при первой возможности. В том месте, где, собственно, и произошло соитие, томно закуривая, она и дает периодически историческую справку, будто по щелчку превращаясь в зомби, транслирующего мысли автора.

Вот вам апология СССР от Галины:

«— Все спецы из заключённых, что управляют заводами — кирпичным и прочими, — живут с женщинами: Фёдор разрешил гражданские браки. И ты думаешь, кто-нибудь ценит это, рассказывает на воле? «Я сидел на Соловках, мне дали временную жену, возможность гулять по острову, платили зарплату — мне хватало на то, чтоб покупать в ларьке лучшие папиросы, сладости к чаю и кормить собаку и кота, которые скрашивали мою жизнь в лагере»? Нет, никто про это не говорит! У всех настоящие жёны дома! Но все всё равно обижены!..»

И опять же удивляют масштабы ее мысли[6]:

«…Все, уверена, расписывают свои крестные муки — вся страна уже знает про Соловки, детей Соловками пугают! Зато местные чекисты на Фёдора каждую неделю пишут доносы…»

А вот представитель лагерной интеллигенции рубит правду матку про все грехи советской власти, но ГГ отвечает ему резонным контраргументом.

«— А я бы поведал, да. Или хотя бы перечислил, — прошептал Троянский уверенно и жёстко. — Собачья похлёбка! Каменные мешки! Они стреляют в нас! Они сажают нас в ледяные карцеры!

— …Кто тебя сажал, что ты врёшь, — скривившись, неожиданно перебил его Артём, впервые перейдя на «ты» с Троянским. — Всем хочется рассказать про карцеры, где сами ни разу не сидели, — а про то, что здесь зэка бегают на оперетки, политические шляются по острову, а каэры ходят в цилиндрах и в лакированных башмаках, поедая мармелад, — никто не расскажет».

Иногда под шумок и сам ЗП на правах автора дает документальное резюме:

«В соловецких ларьках, между прочим, время от времени продавалась даже водка, в том числе и заключённым, по 3 рубля 50 копеек за бутылку — но на её покупку требовалось отдельное разрешение, появлялась она редко, уходила по блату, поэтому соловецкие лагерники старались обходиться своими возможностями».

Думаю, для ЗП это было особенно важно, поскольку помимо тренда на антисоветчину, он в каждой новой книге не забывает отрабатывать давно освоенный и близкий душе (русской) тренд на водку. К слову сказать, да, в Соловках ЗП все бухают, даже заключенные; да чего там, заключенные вместе с охраной и бухают.

***

Правдивые или нет, а все-таки никакой историчности роману эти справки[7] не придают, как и реализма уркам в исполнении ЗП не придают их детсадовские диалоги, больше напоминающие фильмы наших горе-режиссеров.

«— Ксива, бля, тебя утопить мало, — заругался Афанасьев, без особого, впрочем, задора.

— Да пошёл ты, Афанас. Иди в зубах ему дрын отнеси. Вон как твой дружок вчера.

— Какую, бля, одну, Афанас! — взвился Ксива, чувствуя, как его сила прирастает, а чужая тает. — Все! Все, Афанас! И мой тебе совет: не лезь много в чужие дела! Ты не вор. Ты фраер, хоть и при своих святцах.

— Ксива! — крикнул Артём. — Не ссы криво!»

«Привета, Никитка! – Привет, Афанас! Побежали лягушек надувать!»

Пусть плюнет в меня тот, кто скажет, что мой экспромт написан не на том же всем нам знакомом «диалекте» детского сада?

Впрочем, чего тут удивляться, если и начальник лагеря обращается к ГГ весьма странно:

«— О, Артём, — заприметил Эйхманис. — Хорошо дрался. Я хотел, чтоб ты победил».

Как вам это «О, Артем»? О, Никитка, пойдем девок за ляжки щипать. Но опять же – чему тут удивляться, если любовница ГГ героя в приватном разговоре с ним называет Эйхманиса «Эйх».

Я не знаю, может, ЗП просто так переслушал русского рэпа, что нормально уже и писать не может. Там же у них тоже все не Афанасьевы, а Афанасы, не Никиты, а Никитосы, не Ваня, а Вано, ну и т. д. А в криминале немножко, как мне кажется, не так. Вспомним хотя бы «Япончика», то, что у всех еще на слуху.

  1. Ужасы Соловков через физиологию вместо психологии

Роман ЗП, хоть и относится к реалистическому жанру, представляет собой другой популярный жанр приключенческих романов[8], где сюжет линеен и ГГ начинает свой путь из точки А в точку Б, проходя по пути различные испытания, битвы со злодеями, в общем, инициацию, в конце которой получает главный приз – любовь красавицы. Все почти в «Обители» именно так: попав в лагерь, ГГ проходит ряд испытаний, сначала это тяжелые речные работы по вылавливанию из воды бревен, голод, холод, конфликты с урками и начальством, и необычные для подобных мест (как мне кажется) испытания водкой и любовью. Я искренне надеялся, что побег из лагеря двух горемык-любовников не удастся, но не удастся как-то по-хэмингуевски поэтично[9]: два героя, выбившись из сил, в открытом море, прижавшись друг к другу, погибают в лодке от холода, голода и их непобежденной любви.

Заверяю, я не девочка и мне не восемнадцать, но такая концовка была бы куда лучше того, что наворотил там ЗП со всеми этими его «немыслимыми» поворотами сюжета, в результате которых ГГ ударился в «буддизм»: был просто мудаком, а стал отрешенным и просветленным мудаком[10].

Ну, да ладно, дело хозяйское. Вернемся к холоду и голоду, именно через них ЗП пытается изобразить ужас заключения в Соловках.

«Мокрое бельё противно свисало. Артём чувствовал свою закоченевшую, сжавшуюся и ощетинившуюся мошонку».

То есть мошонку, видимо, он, несмотря на лишения неволи, находил время брить, раз она у него ощетинивалась.

Пикантным подробностям ЗП вообще уделяет особое внимание[11]:

«… беспризорник был ещё человеческого вида, только невозможно грязен, очень худ и, самое главное, почти гол. В качестве верхней одежды он использовал кешер — то есть мешок с дырами для рук и головы, а на ногах у него ничего не было — только верёвкой приделанная большая консервная банка в области паха. Видимо, она заменяла ему бельё.

— Чай будете? — предложил Василий Петрович. — О, только не в эту вашу банку, юноша. У меня есть запасная».

Ума не приложу, зачем живущему в грязи под шконкой беспризорнику какая-то банка на члене, он что, при своем положении, может испытывать чувства стыда и неловкости перед окружающими? Или это только для того, чтобы ЗП смог пошутить устами Василия Петровича? Тогда понятно.

«Беспризорник был удушен: детский рот криво распахнут, тонкая шея будто надломлена, глаза растаращены… вонь ещё… банка эта слетела с чресел, открыв совсем ещё маленькие и ужасно грязные половые органы».

Ну, а какие они, собственно, должны у него быть, к чему эти подробности? Да ни к чему и ни зачем, просто иными изобразительными средствами ЗП не обладает в принципе, оттого он и оборвал речь Эйхманиса после покушения перед строем пафосным «Конец первой части», просто не нашел слов, чтоб изобразить гнев Эйхманиса. С физиологией у ЗП чересчур, а с психологией туго, по той же причине ГГ так и не встретился в лагере с матерью. Конечно, ГГ пытается, что-то там выдавить в ответ на округлившиеся глаза Галины, которую тоже удивило его «загадочная» холодность, но никакого внятного объяснения не последовало, а жаль. Иными словами ЗП просто не способен изобразить сильно сцену встречи матери с сыном[12], поэтому и убрал ее, придав «таинственности» своему герою, всю книгу мечтающему «как бы яблочко куснуть, пое…я да уснуть». Даже в патетической сцене, где Эйхманис, ораторствуя и поднимая статистические данные, оправдывается перед Александром Исаичем, ГГ только и думает... В общем, лучше цитаты не скажешь:

«Артём, на счастье, половину пирога уже прожевал и сидел, глядя то на бутылку — там оставалась ещё половина, то на селёдку — её вообще никто не трогал, а она возбуждала натуральным образом, тревожа самое что ни на есть мужское.

Артём налил себе на большой глоток и сразу же выпил.[13]

На блюде лежала неровно порезанная сельдь — пахла она призывно и трепетно. Артём не решился дотянуться к ней, но странным образом почувствовал родство этой сельди с женскими чудесами… Такое же разбухшее, истекающее, невероятное.

Артём подумал-подумал — и дотянулся до пирога, лежавшего на блюде возле Горшкова. Пирог оказался с капустой: пышный и сладкий, у Артёма, кажется, даже мурашки по телу пошли от удовольствия».

Что и говорить, если встречи с матерью ЗП предпочитает лишний раз изобразить, как герой его ухитрился между допросом и камерой помыть яйца в раковине, оно и понятно. Но что действительно поражает, это как упоенно, с каким вдохновением ЗП описывает сцену мастурбации, вот где в пору говорить об инициации героя. Любовные сцены с Галиной и те лишены подобной «поэзии», глядите сами:

«Он вспоминал, как Галя через голову, суматошно, почти с яростью снимает свою гимнастёрку — и открываются её белые, чистым мылом мытые, но всё равно чуть пахнущие потом подмышки, и будто всплёскиваются — как свежайшая простокваша в огромных плошках — её груди…»

Вот, собственно, почти и все. А вот совсем другая сцена, интересна она еще и тем, что подобное ЗП уже описывал ранее, где ГГ увидел женщин в душе и сразу же, так сказать, выплеснул из себя застоявшееся. Описано это было бесхитростно и оттого правдоподобно, здесь же судите сами, привожу отрывок почти полностью:

«Комары вились у лица, но эта нить внутри тянула сильнее, и, едва дождавшись, когда Феофан прикроет дверь, Артём поспешил за хату, подальше от окошек, — и уже взял себя — сгрёб! — всей ладонью за причинную плоть — она была живой, горячей, разбухшей, полной гудящей крови.

Эта селёдка, со всем её маслом и золотом, не выходила у Артёма из головы.

Едва дойдя до угла, Артём уже заладил себя тешить: комары вились возле голой, снующей туда и сюда руки и никак не могли сесть на неё — это было смешно, но не настолько смешно, чтоб засмеяться: потому что внутри живота безбольно и тихо лопались одна за другой нити, свободы и пространства там становилось всё больше — и на этой свободе стремительно распускался огромный цветок, липкий, солнечный, полный мёда.

…В последние мгновения Артём не сдержался и задавил трёх комаров, сосущих его кровь, резко прижавшись щекой к своему плечу, одновременно чувствуя, как будто звёзды ссыпаются в его двигавшуюся руку…

Через всё тело прошла кипящая мягкая волна: от мозга до пяток — и ушла куда-то в землю, в самое её ядро.

«Так зарождался мир! — вдруг понял, словно выкрикнул криком внутри себя эту мысль Артём. — Так! Зарождался! Мир!»»

Прошу прощения, что врываюсь, но здесь автор хочет сказать, что в начале была сперма, читаем дальше:

«…Его выплеснуло всего! — как-то неестественно долго расплёскивало — вот так, вот так, да, вот так… да кончится это когда-нибудь! — было уже не сладко и не томительно, а чуть-чуть больно, и тошно, и зябко, и едва раскрывшийся цветок уже закрывался, остывал, прятался — зато комарья стало в семь раз больше, и Эйхманис смеялся не переставая — и в доме, где ночевал Артём, кто-то заворочался: оказывается, это было очень рядом и очень слышно.

Артём присел, у него закружилась голова, он ощутил ладонью землю, а на земле — густое и влажное, словно здесь кто-то отхаркивался.

Резко поднялся, вытер руку о штанину.

Никакого мира не зародилось — в свете соловецкой ночи виднелись белые капли на траве. Растёр их ногой.

Артём, едва проснувшись и пойдя умываться, не выдержал — зашёл за угол, посмотрел, не осталось ли следов вчерашнего.

«…А то сейчас появится Эйхманис, сразу всё заметит и спросит грозно: „Это кто здесь ночью натворил?“» — посмеялся над собой Артём».

  1. Секреты мастерства и стиля ЗП

Этот довесок в виде мыслей Артема о грозном Эйхманисе не зря я не убрал из цитаты. С ним мы переходим к заключительной части нашей работы, где подробно рассмотрим о чем думает и даже о чем не думает ГГ ЗП, поскольку половина, если не больше, книги состоит как раз из того, что там герой себе такого надумал. В некотором роде это даже создает неповторимый авторский стиль ЗП, ведь то, что думают его персонажи, вслух позволит сказать себе только пьяный, и в этом смысле проза ЗП, конечно, опьяняет. И в этом ее, так сказать, фишка: людям[14], видимо, нравится узнавать свои глупые мысли, которые кто-то не постеснялся прописать в книге.

«Как же хочется спать. Артём не раздумывая дал бы мизинец отрубить за сон. Особенно мизинец на ноге. На ноге он вообще не нужен. По мизинцу за час сна. Появилась рука Афанасьева с пирожком — Артём отчего-то испуганно посмотрел, на месте ли мизинец Афанасьева, — да, на месте…»

Вот так из одной куцей мысли о цене сна родился целый абзац бессмысленного текста. Причем здесь ЗП искусно избегая расхожего слова «подумал» и прямой речи, прописывает мысли ГГ косвенно. В иных местах, надо отдать ему должное, ЗП вносит разнообразие за счет реверсивного эффекта - приема от обратного: то есть то герой его что-то подумал, а то и ничего не подумал. Кто скажет, что такого не бывает.

«Вышел на улицу, по дороге заметил, что Ксиву опять рвёт, и ничего не подумал по этому поводу».

В следующем примере будут уже «пьяные мысли» не ГГ, а другого персонажа – Афанасьева, но по прочтении вы убедитесь, что мыслят они одинаково.

«— А может так быть, что чайки улетят на зиму — а обратную дорогу не найдут? — размышлял Афанасьев. — Сядут следующей весною где-нибудь в Ярославле… а то и в Московском кремле. Скажут: а вроде и в этих местах ничего, давай здесь останемся, поорём!»

***

Итак, в рамках данной статьи мы разобрались с вопросом: так ли крут писатель Прилепин и заслуживает ли носить титул нового русского классика, которым его щедро и пока устно награждают в СМИ. Также, походя, выяснили, насколько же Захар Прилепин все-таки «левый» и насколько «правый». С этим тоже все понятно[15]. Напоследок хочется развеять еще один миф насчет того, что Прилепин – это такой деревенский житель и писатель отчасти деревенский, то есть наш, простой, русский мужик. Я, вот, не знаю, в какой там деревне живет Захар, может, ему там нанятые таджики баню топят, или еще кто – те же негры литературные, но просто взгляните сами на заключительную подборку цитат:

«Монах, поняв, что не поспевает, с размаху кинул поленом — как будто всю жизнь жил с ним и ненавидел его и вот решил выбросить. Полено ударилось в стену так, что треснуло».

Ну, опять же - «пьяные» мысли про жизнь с поленом, но главное – это как же зачуханный щуплый монашек ненавидел бедное полено, что оно от удара об стенку напополам треснуло? Этак ему и дрова рубить не надо, в стену чурки пошвырял - и порядок.

«— Вот тебе ещё один пропуск сейчас выпишут, — сказал Артём вслух; не глядя, зацепил верхнее в крайнем ряду дровни полено, прижал его стоймя к груди — как ребёнка-переростка[16] — и так, вида не подавая, пошёл в сторону своего корпуса. Нижний край полена закрывал пах, верхний тёрся о висок».

Чтоб понятно было в чем тут косяк, нужно, наверно, картинку полена прикрепить[17]; ну, да ладно, сами погуглите.

Может ли человек, живущий в деревне, писать такую херню? Думаю, может, если очень халтурно будет относиться к своему ремеслу.

***

В заключении хочется добавить, что и похвалить ЗП за что-нибудь, кроме вступления к роману и дневников чекистки, нам бы, конечно, хотелось; были там и какие-то редкие диалектизмы («ражие», «заполошный») и что-то вроде жаргона интересного[18], и даже метафоры попадались ничегошные, вроде солнца, унесенного, как остывший самовар, или лица батюшки, собранного будто в щепоть, и России, которая, как шуба, вывернутая наизнанку, и полезли оттуда гниды… Последнюю, кстати, прилепинскую находку не зря и создатели сериала разглядели и вставили в текст трейлера. Но – всего этого нарядного и редкого для большого (по размеру) романа, как щепотки сахара на кастрюлю киселя.

Так что, извините, похвалить не вышло при всем честном желании.

[1] В дальнейшем сокращенно – ЗП, в целях экономии текстового пространства.

[2] Которому я уже посвящал в свое время отдельную рецензию.

[3] Литературен не сам факт катания с горки на иконах, а его в выпячивание.

[4] Да и персонажи ли они при таком подходе, может, просто пугало?

[5] Жаль, плетки нет.

[6] Будто тоже только что явилась из будущего, с томиком Солженицына.

[7] И место им в комментариях к книге, если по-честному, а не в тексте романа.

[8] Назывался бы он еще «Приключения Артемки на обитаемом острове Соловки» и претензий бы никаких не было.

[9] Имею в виду роман «Прощай, оружие», где любовники так же скрылись на лодке и закончилось все печально.

[10] Ну, градация характера героя, как не крути, есть.

[11] Хотя это вы должны были заметить еще по прошлым цитатам.

[12] Помните у Толстого в «Воскресении»- там хоть и не с матерью свиданка, а с «б… каторжной», но сцена сильная.

[13] Присутствуют даже отголоски Венички Ерофеева.

[14] Преданным читателям ЗП.

[15] То есть – ничего непонятно.

[16] К чему это сравнение, неясно.

[17] Вернее, размер среднего полена относительно человеческого роста.

[18] «Давай, зайчатина, мыряй глубже… - повторил он не без удовольствия. – Непапошный какой…»

Избранные посты
Недавние посты
Архив
Поиск по тегам
Мы в соцсетях
  • zhmlogo
  • Vkontakte Social Иконка
  • Одноклассники Social Иконка
  • Facebook Social Icon

© 2020 Литературный оверлок