Обитель детских грез и безудержных фантазий

September 28, 2019

 

Роман «Обитель» Захара Прилепина[1] вышел в период моего охлаждения к творчеству этого автора, наступившему после книги «Черная обезьяна». Позже во время выхода «Семи жизней» я попробовал было возобновить интерес: подумал, прочту новые рассказы, заодно и ту, упущенную, книгу прикуплю, но аховый сборник[2] опять же отбил желание напрочь. Не хочу сказать, что ранний ЗП отличался в лучшую сторону, просто я был тогда чутка помоложе. Впрочем, многое было замечено еще тогда: просто прощалось по наивности за некие другие прельщающие качества.

 

***

Первое, на что стоило бы обратить внимание по прочтении, это: почему написанное вполне литературным языком вступление к роману, а также встроенная в текст мистификация в виде дневников одного из персонажей (чекистки Галины), так заметно отличается от всего, что находится ровно между ними, то есть самого романа, абсолютно графоманского и затянутого.

Сразу в голову несутся несколько версий:

  1. В подвале у ЗП сидят, пристегнутые наручниками к батарее, негры. Литературные, разумеется. И что-то пишут они (за похлебку), а что-то сам ЗП.

  2. Дневники чекистки Галины действительно имели место быть, и поэтому ЗП не  смог их испортить, чуть поменяв слова местами.

  3. Объем вступления и дневников значительно уступает объему самого романа, что, собственно, логично и что дает возможность автору более тщательно над ними поработать. А в случае более тщательной работы над «толстым» романом «Обитель», на это ушли бы многие годы. «Обитель» же уже через три года после «Черной обезьяны» вышла готовенькая, чего для создания «эпохальной», «эпической» (какими там еще эпитетами наградили ее) книги, «книги века», конечно же, маловато будет.

Так что остановимся мы на последней версии, потому что для второй «Дневники Галины» все-таки слишком нашпигованы литературными эффектами (вроде катания с горки на иконах и пр.), чтобы сойти за настоящие[3]. В общем, речь ниже пойдет об очередной литературной халтуре. Все, к сожалению, банально, и никакого криминала.

 

  1. Обитель как роман исторический

 

Начав читать «Обитель» невозможно избавиться от навязчивого чувства дежавю: все это со мной уже было. Та же казарма, только теперь не армейская, а арестантская, те же нары, те же портянки расшвырены по углам и так же пованивают. Даже чеченцы и те уже знакомы нам по «Патологиям», «Греху» и прочим. Такое впечатление, что декорации не меняются из романа в роман, что в случае с ЗП и понятно, но в этот раз нам вроде обещали что-то совсем из другой эпохи, нет? А тут даже и диалоги такие же, перемести их в наше время, ничего не поменяется, те же разговоры, те же солдатские шуточки:

«Одумайтесь, — строго сказал Василий Петрович. —… У них тут к тому же растёт замечательная ягода шикша — она же сика, очень полезная, судя по названию.

— Нет, — повторил Артём. — У меня с моей… шикшой всё в порядке».

Конечно, ЗП пытается придать правдивость  декорациям за счет встроенных (с разной степенью умелости) элементов  быта того времени.

«Над кроватью — полочка с книгами: несколько английских романов, Расин, некто Леонов с заложенным неподалёку от начала сочинением «Вор», Достоевский, Мережковский, Блок — которого Артём немедленно схватил…»

То есть автор этим «некто Леонов» как бы дистанцируется от настоящего момента и рисует рассказчика современником описываемых событий. При том что в других местах «взгляд из будущего» никуда не делся:

«— Ты циник, Афанасьев, — сказал Артём уже совсем по-доброму, не без некоторого, признаться, уважения. — Ты мог стать замечательным советским поэтом. Никаким не попутчиком, а самым правоверным».

Это не единственный раз, когда герои говорят так, будто натасканы по истории Соловков и сдавали по ней экзамены, вернее, в этом случае, скорее, по истории литературы. Да, мы теперь знаем, что были тогда в литературе попутчики и не очень (читали статью Троцкого), но мог ли современник тех событий, сидящий в тюрьме, пусть и почитывавший до этого книжки, иметь о попутчиках и «правоверных» такое взвешенное, «отстоявшееся» мнение, будто дело это давно решенное?

 Есть в романе еще казусы, когда картонные герои «Обители» пытаются понять Соловки из будущего, и даже дать свою оценку, звучащую как мысли постфактум:

«Дорожки внутри монастыря были посыпаны песком, повсюду стояли клумбы с розами, присматривать за которыми были определены несколько заключённых. Артём иной раз на разные лады представил себе примерно такой разговор: «На Соловецкой каторге был? Чем занимался? — Редкие сорта роз высаживал! — О, проклятое большевистское иго!»»

Здесь ярко слышится некая, вполне в духе ЗП, апология «красных», которая часто перекликается у него же с – наоборот – компроматом на тех же «красных» - обвинением их.

«— Наши Соловки — странное место! — говорил он. — Это самая странная тюрьма в мире! Более того: мы вот думаем, что мир огромен и удивителен, полон тайн и очарования, ужаса и прелести, но у нас есть некоторые резоны предположить, что вот сегодня, в эти дни, Соловки являются самым необычайным местом, известным человечеству. Ничего не поддаётся объяснению! Вы, Артём, знаете, что зимой на лесоповале здесь однажды оставили за невыполнение урока тридцать человек в лесу — и все они замёрзли?

Помимо того, что персонаж  судит о Соловках в масштабах мирового значения (хотя откуда ему знать, что творится в это самое время в других странах, интернета-то не было?), он еще выступает и апологетом от интеллигенции. Ну, допустим, все это делается для объективности:  в уста разных персонажей вкладываются разные мнения, и все красиво и хорошо, но вот есть же и такие места в книге, где сам автор явно рисует «кровавый совок», не просто вбрасывает какой-то шокирующий факт, а именно сам подкрашивает чекистам клыки, копыта и хвост.

«Артём вспомнил… вслед за жёлтыми кругами появилось лицо чекиста, который черпал красную икру из плошки рукой — и облизывал потом пальцы».

Здесь пока только показывается явно плебейское происхождение борцов с контрой, их невоспитанность – да и чего греха таить – откровенное скотство.

«Он