Яков СЫЧИКОВ. ТРИНАДЦАТЫЙ ТОМ ДОСТОЕВСКОГО




(Из книги «Хлеб для черных голубей»)

Тогда входило в моду холлы растущих, как грибы под дождем, бизнес-центров декорировать старыми советскими книгами с кожаными крепкими обложками, такой типа винтаж и все такое. Книги все равно все тогда на помойку выкидывали. Это я один их по развалам бегал скупал, не один, конечно, но — из немногих. В один такой бизнес-центр частенько я заезжал по работе, садился за столик и ждал девушку-секретаршу; я ей «пустые» договоры, она мне в следующий раз подписанные, и так чуть ли не каждую неделю. Ну, и рассматривал я там корешки книг, гулял по ним жадными глазами. Имелось там и собрание сочинений Достоевского, почитаемого мной по старинке и по старой памяти за единственно возможный авторитет. И был у меня друг тогда — Паша Зябликов. Этот настоящий поэт. Всегда оплеванный такой, растленный какой-то. Лицо понурое, черное. Смотрит на людей тяжелым взглядом рыси, будто картошку окучивает. А в душе смеется, эка я вас, лопухов. С девушкой он всегда ходил: боевая подруга, полевая жена. В питерской такой кепи – летом, или вязанной шапочке – зимой. Чопорная, манерная дама. Но — с открытой душой. Полюбила Пашу, когда еще в магазине книжном вместе работали. За стихи его, за неухоженную сермяжную сущность. И подобрала — как щенка. Хотя кто его знает, кто там кто подобрал. Может, это и Паша ее прибрал к рукам. Смекнул, не без ума человек. А может и любовь настоящая случилась, обоюдоострая в тот роковой день, когда пеняли на Пашу в магазине тупые плоскорожие продавцы за то, что читает на работе книжки. И казался он ей таким ранимым, несчастным и жалостливым, когда объяснялся нелепо с ними: знакомлюсь, мол, с новопоступившим товаром, сами посудите, в книжном же работаем. А они только смотрели, как на дурака, и неестественно улыбались; и только она его поняла, и приняла.

И стали они вместе циркулировать по городу-герою Москве. Узнавать название всех дешевых чайных и закусочных, ресторанов и кафе, где скромным студентиком, божьей пташечкой можно, подлетев, поклевать что-нибудь недоеденно-хлебное со стола, что-нибудь со скидочкой, подешевле прикупить на гроши богемские.

Любил Паша шаурму, чебуреки и всякую гадость, пока язва совсем не скрутила. Но и тогда не мог сидеть он дома каждый день, и часто требовалась ему полноценная городская прогулка, с беседами, разговорами, смешками люмпен-пролетарскими и, если не с чебуреками, то хотя бы с гречкой с котлеткой на пару в кафе «Грабли», где каждый день после девяти была половинная скидка на все кушанья, включая мясные. За исключением алкоголя. Впрочем, Паша давно уже не пил. Хотя лицо сохранило навечно стойкий цвет черного спирта.

С ними и я часто ходил. Набирал Паша в свою команду всех веселых и лихих, с историями интересными из жизни прошлой и заблудшей, чтоб нескучно было одному сандалии топтать от буфета ЦДЛ (Центральный Дом Литераторов) до «Му-Му» на «Краснопресненской». Гордился он своей такой беспробудной юностью, из бездонного мешка которой горстями черпал пыль и прах для стихов своих бунтарских, скоморошьих. Бывало, сидит такой в каком-нибудь «Бургер-кинге», вокруг дети какие-то сопливые щебечут с мамашами, а он надутый весь, красный, голову в плечи убрал поглубже, как репку посадил. И глядит исподлобья: ну что, стихов вам почитать? Все такие: ну, давай что ли. Паша: да нет не буду что-то. Все: ну, ладно тебе, давай. Паша: нет, не пойдет. Все: да что ты, ну? Паша (вздохнув): ну... ладно, давайте. И все, замерев, внимают. Паша читает. Голосом вдумчивым, прочищенным процеживает каждое слово, как серебром одаривает. Где под сурдинку прошепчет почти, с щемящим отзвуком в сердце поскребет словом. Где надтреснутым акцентирует звуком. Наддаст задушевной обиды в голос. Кончит. И ждет, затаившись. Ну как? Молвит через минуту сковавшей всех неловкости от откровений неслыханных. Девушки: круто, Паш, ты гений, ты Мандельштам. Парни: ну, это... блин... сильно... Я – чтоб слезть с темы, спрашиваю: а почему Мандельштам? Паша поддерживает: да, Мандельштам, это интеллигенство, сюсюканье воловье, не с тем сравнили, не с тем. С Шаламовым. С Некрасовым, в конце концов. Люблю сермяжную прочность стиха, рифму тугую. Был Паша тот Зябликов настоящим книжным фетишистом. Собирал дома коллекцию книг. Ему я и сказал про собрание то Достоевского, с которого опус сей неоконченный начал. Паша приосанился, весь как-то приопрянул, спросил, выдохнув: а тринадцатый том там был? Не помню — говорю, не считал, все вроде были. И тут я узнал, что есть несколько собраний сочинений Достоевского. В тридцати томах, в тридцати пяти томах, в пятнадцати и в двенадцати в том числе. Но есть и в тринадцати. Вернее, все думают, что есть в двенадцати, а есть не в двенадцати, а именно в тринадцати. Просто тринадцатый том Достоевского очень редкий и все за ним гоняются. Кто все? Спросил, конечно, я. Букинисты и тертые книгоценители — был ответ. С тех пор заразил Зябликов меня своим фетишем. Стал я еще больше книги скупать, с помоек таскать, у внуков покойных советских профессоров по домам ездить выкупать. Потом пересел я правда на цифровой формат, электронщиной как-то перебивался, спасал пространство квартирное от вытеснения его посредством книг скупаемых и привозимых охапками. Но без тугой лесной книжки в руках до сих пор больше месяца не могу. Ни одного меня заразил Павел той осенью, ни одного меня подъел книжный корыстолюбивый червь знаний. Многие гонялись потом по переходам в поисках таинственных бородачей-стариков с книжками на картонке. И каждый раз, захаживая в тот бизнес-центр, в гуле голосов, шагов и сквозняка, сидел и разглядывал я, будто гипнотизировал, загадочный тот тринадцатый том из собрания сочинений Федора Михайловича Достоевского.

И думал, как украсть бы. Но — так и нет, не только душевной организацией, но и кишкою оказался тонок.

Избранные посты
Недавние посты
Архив
Поиск по тегам
Мы в соцсетях
  • zhmlogo
  • Vkontakte Social Иконка
  • Одноклассники Social Иконка
  • Facebook Social Icon

© 2020 Литературный оверлок